Стах все молчал. Обычно всякий раз, как рулевой рассказывал историю с пароходом, шкипер поправлял его, что пароход был не французский, а испанский, что не шлюпка к острову подходила, а рыбаки подъезжали к пароходу. Но сегодня, казалось, никто не слушал рассказа Андрия. Рулевой качнул штурвал, затянулся папиросой, покашлял и снова начал:
— Так брали они хамсу жарить, а называли ее чоусы.
— Анчоусы! — сердито поправил Левко, смотря поверх мотора.
— Анчоусы, анчоусы! — подхватил рассказчик, радуясь, что вытянул слово хоть у одного слушателя.
А Стах все молчал.
— Так эти анчоусы, я вам скажу, хоть и дешевая рыба, а такая…
— Марко здорово умел их жарить, — тихо проговорил Левко, ни к кому не обращаясь, и опустил голову.
Андрий растерянно посмотрел на моториста, на шкипера и беспомощно заморгал ресницами. Очерет не изменил позы, и нельзя было определить, слышал он слова Левка или нет. Моторист взял тряпку, склонился над мотором и стал что-то протирать. Внезапно захлопал на ветру парус. После утреннего шквала шхуна шла под мотором и под парусами. Шкипер посмотрел вверх и наконец отозвался:
— Ветер меняется. Рулевой — внимание!
Потом он перешел на нос и принялся разглядывать море в бинокль.