Павел, полуодетый, вышел на крыльцо. Позади него, в сенях, колеблясь, горела свеча. От нее еще темней казалось на крыльце, еще больше сгущалась чернота под акациями возле дома.
-- Умерла? -- коротко проговорил Павел в темноте.
-- Да,-- покорно и так же кратко ответила Марго. Замолкли оба.
Павел прислонился к сырой и холодной каменной стенке, дома.
Марго не видела его, но знала, что он дрожит, что говорить он не в силах. Она и сама дрожала от сырости, холода и волненья. Надо было увести Павла обратно в дом, а Марго боялась, что еще рано. Не лучше ли дать ему время очнуться от этого душевного столбняка? Для того она и бежала сюда среди сырой ночи, чтобы помочь Павлу справиться с самим собою, безмолвно поддержать его в эту первую, наиболее тяжелую минуту горя. Теперь, если даже он не сдержится и выдаст себя, то ведь только перед нею, перед Марго. Это -- ничего, не опасно. Во много раз хуже, если перед другими. Если бы завтра ему сообщили при всех, при дяде... До утра он обуздает себя, затаит все лишнее. А пока -- молчать. Молчать -- самое лучшее... Так промолчали они довольно долго.
После, взяв брата за безжизненно повисшую руку, Марго тихо произнесла:
-- Павел!
Она будто предостерегала его от чего-то, о чем-то напоминала, призывала к самообладанью. И Павел опомнился. Голос Марго вывел его из оцепененья.
-- Ты промокла, тебе холодно,-- сказал он с заботой. Обняв Марго, он увел ее в комнаты.
И Марго поняла: уже не опасно, он овладел собою.