-- Спасибо, красавица. Если погадаю, заплатишь. Милостыни цыганке не надо.
-- Ей поцелуй горя-ачий нужен! -- запел, дурачась, уже оправившийся дядя.-- А вот ты и соврала, чернуха,-- заговорил он скептически и весело.-- Моя могила не будет черная. Когда придет мой час, меня положат в склеп из серого камня. Серый же камень не черный, как тебе должно быть известно.
-- А думаешь, тебе там не черно будет? -- ответила полунебрежным вопросом гадалка.
Дядя не расслышал.
-- Что такое? Что она говорит? -- заволновался он.-- Павел, что она сказала?
-- Пустое, дядя. Все то же. Вам не скоро еще. Цыганка снова повернула лицо к Ксении и настойчиво повторила:
-- Так не дашь ручку?
Ксения Викторовна насильственно улыбнулась, бросила на гадалку недоверяющий взгляд, но протянула руку. Цыганка схватила ее обеими своими оливково-черными руками, повернула ладонью кверху. Ослепительно белая рука Ксении Викторовны так резко отличалась от соприкасавшихся с нею пальцев гадалки, точно это были не две женские руки, а совершенно различные предметы из совершенно несхожих материалов.
-- И богатая, и добрая, и красивая, и несчастливая,-- гортанно затараторила цыганка, сыпя словами, как чем-то металлическим.-- Есть все, только счастья нема. Очи ясные, а много слез знали. Много плачут. Так, что никто не видит. Кто тебя любит, тот мучит. От него и... Нет, постой... дай разглядеть лучше.
На весу дрожала рука Ксении Викторовны. Ксения Викторовна боялась чего-то, что-то жадно рвалась услышать и тут же наблюдательно, почти насмешливо различала мелкие, мелкие капельки пота на черных пальцах и кистях рук цыганки, ощущала кисловато-едко-клейкий запах ее давно не мытого тела. Было противно до гадливости от близости этого неряшливого существа. А не хотелось вырвать руку, хотелось дослушать до конца.