Ксения Викторовна достала из кошелька рубль и подала цыганке.
-- Спаси тебя бог, красавица. Прощай, добренькая. Спасибо.
Она отошла.
Павел заглянул в перекошенное лицо Ксении Викторовны.
-- Да вас, кажется, серьезно встревожило это? -- сочувственно спросил он и невольно улыбнулся.
-- Стыдитесь, Ксенаша,-- пристыдил дядя.-- Этакая абракадабра. Чепуха явная. И загубишь, и загинешь... А что? Где? Когда? Каким образом? Нельзя постигнуть. И вы, светская женщина... Женщина образованная, современная, вы вдруг верите в подобный вздор?
-- Я не верю,-- поспешно сказала Ксения, оправдываясь.-- И не думаю верить. Просто у меня... закружилась голова. От нее так противно пахнет. Голова закружилась, вот и все. Идемте. Пора к чаю.
Вечер неприметно перешел в ночь.
После чая Ксения Викторовна осталась с дядей на веранде играть в шестьдесят шесть. Она играла рассеянно, думая о другом. Дядя попевал: "Иэ-э-буду тебя я ласка-эть! Цэ-эло-ва-эть! Ааэ-эбнима-эть!" И трунил, уверяя, будто еще Ксения вся во власти гаданья цыганки.
Павел Алексеевич опять очутился над речкой.