Дамы размещались поудобней у длинного стола, на пригорке, в тени деревьев. Дядя -- весь в белом, с красной бутоньеркой на груди -- занял место в центре стола. Рядом с ним -- Агриппина Аркадьевна. Она была в ударе сегодня. Ни в лодке, ни на лугу не стихали мелодические переливы ее искусственно звонкого голоска. Шутила, как резвая девочка. И платье было на ней юное, девическое. Полукороткое, беловато-голубое из японского прозрачного шелка с вышитыми букетиками выпукло-синих васильков. Они с дядей и любезничали, и пикировались друг с другом. Зато солидничала Марго -- в солидном платье из суровой парусины. Ей не хотелось выделяться своим мальчишеством среди молчаливо скромных невесток. Ксения Викторовна старалась поговорить с каждым ровно столько, сколько требовало приличие. Видимо, была поглощена своими какими-то думами. А Лариса молчала без церемоний, не обращая ни на кого внимания, уставившись в пространство задумчивым невидящим взором. Недаром была захолустной поповной, она не думала о приличиях. Высокая, худощавая, плоская и бледная, гладко причесанная, небрежно одетая, она имела не то нигилистическую, не то разгильдяйскую внешность. Казалось, для нее решительно безразлично, как на нее посмотрят, что будут думать о ней в том родственно-чуждом обществе, куда она случайно попала. Это равнодушие ей особенно ставили в вину почти все Неповоевы. Из-за него, главным образом, к ней не хотели привыкнуть.
Дядя говорил Агриппине Аркадьевне:
-- В том-то и состоит секрет моложавости английской королевы Александры...
В это время за его спиной раздался громоподобный голос Вадима:
-- Моложавость не есть молодость, дядюшка! Моложавость -- это уже хв'альсификация... Хо-хо-хо...
Мужчины подходили к столу позади Вадима. Голиаф по сложению, мускулистый силач, ширококостный, плотный блондин с красивым, типично русским лицом и чудесными зубами,-- Вадим не смеялся, а гремел, не ходил, а тяжко попирал землю.
-- Хв'альсификация, дядюшка и мамаша. Хо-хо-хо... Агриппина Аркадьевна зажала уши.
-- Вадим, ради бога... Не труби. Я оглохну.
-- Виноват, маменька. Не буду. Никак не могу обуздать свои голосовые средства.
-- Лучше бы упражнял их в Думе,-- шутливо сказал Павел, подходя разом с Арсением.