Затем повторила громче:
-- Вадим... слушай, Вадим.
Голос ее был ровный, обычный, по-видимому, спокойный. Но Вадим Алексеевич, зная ее, понял, что она чем-то взволнована.
-- Ну, что там? Опять показалось что-то? Взглянул кто-нибудь косо? Или еще что? Ну, что приключилось? Да что с тобой? Ларочка?
-- Я хотела тебе сказать... Отпусти меня, Вадим. Я уйду.
-- Уйдешь? Куда? Что ты хочешь сказать, я не понимаю. Куда уйдешь?
-- Не знаю. Куда-нибудь, но уйду от тебя. Совсем. Как Марго ушла от мужа.
Вадим Алексеевич опешил. Лицо его, освещенное лампой сквозь окно кабинета, отразило испуг, досаду, опасенье. Лариса Андреевна оставалась в полутени за колонкой.
-- Господь с тобой, Лара. Что это ты вдруг?
-- Я не вдруг. Я давно, уже давно думаю. И в Петербурге, и за границей. А здесь, когда я здесь, среди твоих... не перестаю думать только про это. Лишняя я среди них, чужая. На каждом шагу дают мне понять: ты не наша. Игнорируют, не примечают. Кроме Ксении Викторовны, никто говорить не хочет. Да и та из вежливости. А ты смотришь, будто так и быть должно. Бог с вами со всеми. Унизительно жить среди вас. И хуже всего, что ты не любишь меня вовсе. Тоже не примечаешь. Будто нет меня.