-- И в Бога, и в черта, -- совершенно серьезно ответил Соловьев.
Хотя в некоторых случаях, особенно в стихотворениях, упоминание о черте имеет наполовину шуточный характер, из этого было бы ошибочно заключать, что Соловьев совсем не допускал в природе злого начала. Правда, было время, когда он склонен был видеть во всем неразумном только меньшую степень реальности, но уже после написания книги об "оправдании добра" он говорил мне, что допускает в природе борьбу двух начал, нечто вроде вражды Ормузда и Аримана [Ормузд и Ариман -- верховные божества добра и зла в зороастризме.], и, таким образом, его точка зрения была очень недалека от той, которую я ему неоднократно высказывал.
В одном из самых ранних своих произведений Пушкин скорее угадал, чем понял эту точку зрения.
В стихах:
За счастьем вслед идут печали,
Печаль же -- радости залог.
Природу вместе созидали
Бел-бог и мрачный чернобог.
Пессимизм, строго говоря, несовместим ни с деизмом, ни с рационализмом, -- но кто из нас может сказать, что он сознает себя всецело причиною всех своих действий: не лежит ли множество этих действий вне сферы нашего сознания? А если так, то имеем ли мы право утверждать, что утверждение почти всех преступников из простого народа -- "лукавый попутал" -- есть простая отговорка?
Помню публичную лекцию, на которой Соловьев так увлекся, что назвал учение о вечных мучениях гнусным догматом. Действительно это, слава Богу, не догмат, так же как не догмат и то, что вне нашей Церкви нет спасения.