Я казался самому себе Ноем, в крепком ковчеге спасающим от потопа жизнь чистым и нечистым.
…И уже вдали смутно маячили зеленые своды долгожданной тверди.
НОЧЬ
В новых условиях едва теплющаяся жизнь разгорелась ярким пламенем. Тихая лагуна стала источником бешеного роста. Жизнь выходила из пределов воды и густые заросли, непроходимые лесные дебри и темные пещеры острова уже ждали новых поселенцев. Под голубым покровом лагуны роился бурный очаг жизни и движений. Он давал о себе знать всплеском, криком, бешеным клокотанием воды и иногда кровавыми пятнами. На тинистых отмелях, поросших тростником и жирной травой, ползали и лениво грелись на солнце тела пришельцев. Это были незнакомые формы жизни, иногда чудовищные, уродливые, с нашей земной точки зрения, комбинации природы. Густой и влажный воздух был наполнен незнакомым и странным многозвучием. Где-то в густых зарослях, в сырых зеленых недрах, звенели, тянули мелодичную нежную трель, трещеткой врывались в слух чужие голоса. То были крики гостей из Неведомого.
На тинистых отмелях ползали и лениво грелись на солнце чудовищные, уродливые с нашей земной точки зрении, комбинации природы…
И будто испуганный, рассерженный этим навождением, у темной гряды обелисков-скал разгневанно гремел океан. Скрежещущие взлеты и удары, содрогавшие весь остров до основания, врывались в глухое сердитое рокотание. В эти дни океан рассвирепел, как никогда. Редко замирал он, утомленный, подавлял в себе гнетущую злобу. А Солнце, равнодушное ко всему, светило ярко, знойно, взбираясь все выше и выше к зениту.
Одна ночь особенно врезалась мне в память. Ничего исключительного не случилось в ту ночь, но просто вся обстановка, все детали, гармонируя с настроением, так сочетались, что память почему-то из множества ночей выделила и запечатлела эту ночь. И не новизна восприятий тут имеет значение: эта ночь — не первая ночь моей удивительной жизни на затерянном острове: может быть, сотая или тысячная…
Белый рог луны повис концами к горизонту в синей беспредельности.