Беловатым, неподвижным светом мерцали два человеческих скелета…
Глубокий вздох вырвался из груди Гарленда.
Так вот кто здесь был! Альваро Мендана… Мендана со своей славной командой, неустрашимо разрезавшей синие дебри океанов, боровшейся с бурями, мелями, голодом и лишениями. Так вот чьи кремневые штуцеры стучали под закопчеными сводами этого «музея черепов» три с лишним сотни лет назад!
Лихая стая конквистадоров, ринувшаяся в океан в поисках за золотыми сокровищами царя Соломона, в этом жутком святилище оставила свою кровавую жертву… Кому?… Кто погубил их, бесстрашных? Кто вырвал жизнь из закаленных в пороховом дыму крепких тел Диего де-Вэзаро и Родриго де-Андрозо?…
…А этот жестокий корсар Кавендиш?… Кавендиш, чье имя с трепетом произносили моряки во всех уголках водного простора… «Жестокий Генри», чьи легкокрылые фрегаты объехали весь земной шар… Это он, свирепый, неутомимый, обнажив шпагу, преклонил голову свою перед сияющим прахом в этом мрачном святилище смерти. Мускулистой рукой, часто разившей на смерть, набросал он краткие строки о своем исцелении, не желая, чтобы правда навсегда была скрыта от взора людей… Но знал ли он сам, что за чудесная сила, убив Диего де-Вэзаро и Родриго де-Андрозо, исцелила его?… Знал ли «жестокий Генри»??…
Гарленд вскочил на ноги, сжимая ветхую рукопись. Потом присел… Блеск глаз его ушел куда-то вглубь, и в пустоте нарождался ужас. Он, не мигая, глядел на серебряную заводь озера. Лицо его было бледно…
СМЕРТЬ
Обливаясь кровью закатного зарева, солнце в тиши вечера скрылось под горизонтом. Рука ночи стерла мазки красок с лица неба и незаметно задернула его искристым черным саваном. Тьма вдыхала в себя знойное дыхание земли и тихо замирала в сонном успокоении. Звездные рои неутомимо обегали пустыни мрака.
Гарленд застонал. Каждый атом его тела кричал, вопил о страшной боли. В жилах словно разливался расплавленный металл и жег, медленно терзал еще живую материю. Он не мог шевельнуться: тело отяжелело и вдавилось в острые выступы скалы. Он ничего не различал: ни неба, улыбавшегося ему шалуньями-звездами, ни чудного колыхающегося сияния над озером, ни крутых, суровых склонов кратера. Он не видел ни зги, хотя ослепительно-дерзкий свет пронизывал его насквозь: это был внутренний ужасный свет.
Его тело быстро умирало, но над погибающей плотью еще реяла мысль, порхала, бешено рвалась вниз, вверх, бессильная отделиться от уз земного, и, жалкая пленница, рыдала, кричала громко, неистово, еще более усиливая страдания уже полумертвого тела.