8. Оскорбленный так тяжко, я однако в тот же день направил к Метеллу общих друзей для переговоров с ним об отказе от такого замысла. Он ответил им, что он не свободен, и в самом деле несколько ранее он сказал на народной сходке, что тому, кто свирепствовал над другими без суда¹³⁰, самому не следует давать возможности говорить. Что за строгий человек и что за выдающийся гражданин! Он считал, что наказания, какому сенат, с согласия всех честных граждан, подверг тех, кто хотел сжечь Рим, убить должностных лиц и сенаторов и раздуть величайшую войну, так же достоин человек, избавивший курию от убийства, Рим от сожжения, Италию от войны¹³¹. Поэтому я оказал противодействие брату твоему Метеллу в его присутствии, ибо в январские календы я обсуждал с ним в сенате государственные дела так, чтобы он почувствовал, что ему предстоит бороться с смелым и стойким человеком. За два дня до январских нон, выступив с предложением¹³², он обращался ко мне с каждым третьим словом, угрожал мне, и у него, несомненно, не было иного решения, как опрокинуть меня каким угодно способом — не путем обсуждения и прений, а силой и нажимом. Не противопоставь я его безрассудству своего мужества и присутствия духа, — кто бы не решил, что я в бытность консулом проявил смелость скорее случайно, чем обдуманно?

9. Если ты не знал о таких мыслях Метелла по отношению ко мне, то ты должен считать, что брат скрыл от тебя весьма важное. Если же он посвятил тебя в некоторые свои замыслы, то я должен казаться тебе мягким и снисходительным, так как не требую от тебя никакого объяснения по этому поводу. И если ты понимаешь, что я взволнован не «словами» Метелла, как ты пишешь, а его замыслами и крайне враждебным отношением ко мне, то признай теперь мою доброту, если только слабость духа и распущенность в ответ на жесточайшую обиду должно называть добротой. Я никогда не высказывался против твоего брата. Всякий раз, когда обсуждался какой-нибудь вопрос, я, сидя, присоединялся к тем, кто, как мне казалось, склонялся к более мягкому решению. Добавлю также то, о чем я уже не должен был заботиться, но что я однако не воспринял тягостно и чему я, со своей стороны, даже способствовал, — чтобы мой враг, так как это был твой брат, был поддержан постановлением сената¹³³.

10. Таким образом, я не «подверг нападению» твоего брата, но отразил нападение и не был, как ты пишешь, «непостоянен» по отношению к тебе, но проявил такое постоянство, что остался верен своему расположению, даже лишившись твоих услуг. В то самое время, когда ты в своем письме почти угрожаешь мне, пишу тебе в ответ: твою скорбь я не только прощаю, но даже высоко хвалю (ведь мои чувства говорят мне, как велика сила братской любви). Тебя же я прошу справедливо отнестись к моей скорби: если твои друзья подвергли меня резким, жестоким, беспричинным нападкам, то признай, что я не только не должен был уступить, но в таком деле имел право воспользоваться помощью твоей и твоего войска¹³⁴.

Я всегда хотел, чтобы ты был мне другом, всегда трудился над тем, чтобы ты понял, что я твой лучший друг. Остаюсь в этом расположении и до тех пор буду оставаться, пока ты захочешь этого, и скорее из любви к тебе перестану ненавидеть твоего брата, чем из ненависти к нему испорчу наши благожелательные отношения.

XV. Гнею Помпею Великому, в провинцию Азию

[Fam., V, 7]

Рим, апрель 62 г.

Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет привет императору¹³⁵ Гнею Помпею, сыну Гнея, Великому¹³⁶.

1. Если ты и войско здравствуете, хорошо¹³⁷. Твое официальное письмо доставило мне, вместе со всеми, невероятную радость. Ведь ты подал нам такую надежду на спокойствие, какую я всегда сулил всем, рассчитывая на тебя одного. Но знай: твои старые враги¹³⁸, новые друзья, страшно поражены твоим письмом и повержены, обманувшись в своих великих чаяниях.

2. Что же касается письма, посланного тобой мне, то оно, хотя в нем слабо выражено расположение ко мне, все же было приятно мне, ибо обычно меня ничто так не радует, как сознание выполненных обязанностей, и если я за свои действия иногда и не получаю взаимно, то очень легко мирюсь с тем, что перевес заслуг на моей стороне. Не сомневаюсь в том, что если моя величайшая преданность тебе еще мало расположила тебя ко мне, то дела государственные сблизят и соединят нас.