CCCLXXXIV. Сервию Сульпицию Руфу, в Рим

[Fam., IV, 1]

Кумская усадьба, конец апреля 49 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию.

1. Мой близкий друг Гай Требаций написал мне, что ты его спрашивал, где я, и огорчен тем, что нездоровье не позволило тебе повидаться со мной, когда я подъехал к Риму¹⁸³², и что в настоящее время ты хотел бы побеседовать со мной, если бы я переехал ближе, о долге каждого из нас. О, если б мы, Сервий, могли поговорить друг с другом, когда все было еще невредимо! Ведь именно так следует говорить. Мы бы, конечно, в чем-нибудь помогли падающему государству. Ведь я, даже отсутствуя, узнал, что ты, много ранее предвидя эти несчастья, был защитником мира и во время своего консульства¹⁸³³ и по окончании его. Я же, хотя и одобрял твой замысел и был с тобой согласен, — не приносил никакой пользы, ибо я пришел поздно, был одинок. Мне казалось, что я неопытен в этом деле; я попал в среду безумных людей, жаждущих сразиться. Теперь, так как мы, видимо, уже ничем не можем помочь государству, ты самый подходящий человек, с которым мне, по-моему, следует побеседовать о том, не найдется ли чего-нибудь, в чем мы могли бы позаботиться о самих себе, — не с целью удержать что-либо из своего былого положения, но чтобы предаться скорби с возможно большей пристойностью. Ведь тебе хорошо известны и примеры самых прославленных мужей, на которых мы должны быть похожи, и наставления ученейших, которых ты всегда чтил. Ранее я сам написал бы тебе, что ты понапрасну явишься в сенат или, вернее, в собрание сенаторов¹⁸³⁴, если бы я не опасался оскорбить того, кто просил меня подражать тебе¹⁸³⁵. Когда он просил меня быть в сенате, я дал ему понять, что скажу всё то же, что было сказано тобой о мире и об Испаниях.

2. Каково положение, ты видишь: после разделения военной власти¹⁸³⁶ война разгорается во всем мире; Рим, лишенный законов, лишенный правосудия, лишенный законности, лишенный доверия¹⁸³⁷, отдан на разграбление и поджоги. Поэтому мне не может прийти на ум не только ничего, на что бы я надеялся, но также ничего, чего я бы теперь осмелился желать. Но если тебе, благоразумнейшему человеку, кажется полезным, чтобы мы переговорили, то, хотя я и думал уехать даже дальше от Рима¹⁸³⁸, самое имя которого я теперь не хочу слышать, я все-таки приеду поближе. Я поручил Требацию, в случае, если бы ты захотел сообщить мне что-либо через него, не отказываться. И, пожалуйста, сделай это или же, если захочешь, пришли ко мне кого-нибудь из преданных тебе, чтобы и тебе не нужно было выезжать из Рима и мне приближаться к нему. Тебе же я отдаю такую дань, какой, пожалуй, требую для себя, в полной уверенности, что все люди одобрят все, что бы мы с тобой ни решили по обоюдному согласию.

CCCCLXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 7]

Кумская усадьба, 22 (?) апреля 49 г.

1. Я одобряю за Апулию и Сипонт¹⁸³⁹ и за это уклонение и нахожу, что твое положение не такое же, как мое, не потому, чтобы в государстве справедливое не было одинаковым для каждого из нас, но о государстве нет речи. За царскую власть происходит борьба, в которой обращен в бегство2 более скромный царь и более честный, и более бескорыстный, и такой, что если он не победит, то имя римского народа неизбежно будет стерто; если же он победит, то победит он по способу и примеру Суллы. Итак, в этой борьбе тебе не следует открыто высказывать ни то, ни другое мнение и следует покориться обстоятельствам. Но мое положение иное, потому что, связанный благодеяниями, я не могу быть неблагодарным; однако полагаю, что буду не в строю, но на Мелите или в каком-либо другом подобном месте. «Ты нисколько не помогаешь, — скажешь ты, — тому, по отношению к которому ты не хочешь быть неблагородным¹⁸⁴⁰ ». Наоборот, он, быть может, хотел бы, чтобы менее. Но об этом мы подумаем; только бы мне выехать; о том, чтобы я мог сделать это в более благоприятное время, на Адриевом море старается Долабелла, в проливе¹⁸⁴¹ — Курион.