3. О брате достаточно. Что касается его сына, юноши, то его отец, правда, всегда был к нему снисходителен, но снисходительность не делает лживым, или жадным, или не любящим своих; диким, быть может, также надменным и напористым она делает. Поэтому он обладает и тем, что порождается снисходительностью, но это можно перенести (что мне сказать?) — ввиду его молодости. Но то, что даже для меня, любящего его, является большим несчастьем, чем те беды, в которые мы впали, не зависит от нашего потворства; ведь оно имеет свои корни, которые я бы все-таки вырвал, если бы было дозволено. Но обстоятельства таковы, что мне следует терпеть все. Своего1919 я держу в руках с легкостью; ведь ничто не уступчивее его. Из жалости к нему я до сего времени принимал решения действовать более медлительно, и чем большей твердости хочет он от меня, тем более я боюсь, как бы я не оказался более жестоким к нему.
4. Антоний прибыл вчера вечером; скоро, быть может, прибудет ко мне; или даже и этого не будет, раз он написал, чего он хочет. Но ты тотчас же будешь знать, о чем шла речь. Я теперь — только тайно.
Что делать мне с мальчиками? Доверить их небольшому судну? Каково, по твоему мнению, будет мое душевное состояние во время плавания? Ведь я вспоминаю, как я тревожился летом, плывя вместе с ними на том родосском беспалубном судне. Что, по твоему мнению, будет в суровое время года с легким суденышком? О, несчастье со всех сторон! Требаций, подлинный муж и честный гражданин, у меня был. О каких чудовищных вещах он говорил — бессмертные боги! Даже Бальб1920 может подумать прийти в сенат? Но завтра я дам ему письмо к тебе.
5. Ты пишешь, что Веттиен мне друг, — так я и считаю. Так как он строго написал мне об уплате денег, я пошутил с ним несколько сердито1921. Если он это примет не так, как следовало, ты смягчи. Однако я обратился к нему со словами «Ведающему монетой»1922, так как он ко мне — со словом «Проконсулу». Но раз он человек и меня любит, он должен быть любим мной. Будь здоров.
CCCXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим
[Att., X, 12]
Кумская усадьба, 5 мая 49 г.
1. Что же со мной будет и кто не только несчастнее меня, но даже более опозорен, чем я? Антоний говорит, что ему приказано именно насчет меня; сам он, однако, до сего времени меня не видел, но рассказал это Требацию. Что делать теперь мне, которому ничего не удается и постыднейшим образом проваливается то, что было тщательнейше обдумано? Ведь я считал, что, склонив на свою сторону Куриона, я достиг всего. Он написал обо мне Гортенсию; Регин был всецело моим. Я и не подозревал, что этот1923 будет иметь отношение к этому морю. Куда мне теперь направиться? Меня стерегут со всех сторон. Но довольно слез.
2. Поэтому следует прокрасться и тайно заползти на какое-нибудь грузовое судно, не допускать, чтобы показалось, будто бы для меня установлены преграды также в силу соглашения1924. В Сицилию нужно стремиться. Если я достигну ее, то последует нечто большее1925. Только бы была удача в Испаниях! Но если бы оказались справедливыми также известия насчет самой Сицилии! Но до сего времени ничего благоприятного. Говорят, сицилийцы собрались вокруг Катона, просили его оказать сопротивление, обещали все; побужденный ими, он начал производить набор. Не верю, да и источник ненадежен1926. Твердо знаю, что та провинция могла держаться. Но из Испаний мы вскоре услышим.
3. Здесь со мной Гай Марцелл1927, действительно, думающий то же или хорошо лицемерящий. Впрочем я не видел его, но слыхал от его близкого друга. Ты уж, пожалуйста, если будешь знать что-нибудь новое — пиши; если я предприму что-либо, тотчас же напишу тебе. С Квинтом сыном буду обходиться более сурово. О, если бы я мог принести пользу! Ты все-таки как-нибудь изорви те письма, в которых я о нем писал более резко, чтобы когда-либо не выявилось чего-нибудь; я сделаю с твоими то же.