1. Если ты здравствуешь, хорошо. В Афины я прибыл за десять дней до июньских календ и там — чего я особенно хотел — видел твоего сына, который предан наилучшим занятиям и очень прославился своей скромностью. Какое большое удовольствие я получил от этого, ты можешь знать, даже если я промолчу. Ведь тебе хорошо известно, как высоко я ценю тебя и как, ввиду нашей старейшей и искреннейшей приязни, радуюсь всем твоим, даже малейшим удачам, не только такому великому благу. Не считай, мой Цицерон, что я этим ласкаю твой слух: из всех тех, кто находится в Афинах, нет ничего ни любезнее твоего или, скорее, нашего юноши (ведь у меня ничто не может быть отдельно от тебя), ни ревностнее к тем наукам, которые ты любишь больше всего, то есть к наилучшим. Поэтому — могу сделать это искренне — поздравляю тебя также охотно и не в меньшей степени себя, так как тот, кого нужно было любить, каков бы он ни был, оказывается у нас таким, что мы и охотно любим его.

2. Когда он в беседе намекнул мне о своем желании посетить Азию, я не только пригласил его, но даже попросил сделать это именно во время моего наместничества в провинции. В том, что я с расположением и любовью выполню по отношению к нему твой долг, ты не должен сомневаться. Я позабочусь также о том, чтобы Кратипп³⁷⁷⁶ был вместе с ним, дабы ты не считал, что в Азии он будет свободен от тех занятий, к которым его побуждают твои советы. Ведь хотя он, как вижу, готов и выступил полным шагом, мы не прекратим советов, чтобы он, обучаясь и упражняясь, тем дальше шел вперед с каждым днем.

3. Отправляя это письмо, я не знал, каковы у вас государственные дела. Я слыхал о чем-то бурном; желаю, чтобы это было ложным, дабы мы наконец насладились спокойствием и свободой, что мне до сего времени менее всего выпало на долю. Все-таки улучив во время своего плавания немного досуга, я, согласно своему намерению, приготовил тебе подарочек³⁷⁷⁷, и включил высказывание, сказанное тобой с большим почетом для меня, и внизу надписал обращение к тебе. Если в этих стишках я, на основании некоторых выражений, покажусь тебе более откровенным, то позор того лица, на которое я нападаю несколько свободно³⁷⁷⁸, оправдает меня. Ты также простишь мою вспыльчивость, которая справедлива по отношению к такого рода людям и гражданам. Наконец, почему Луцилию³⁷⁷⁹ было дозволено пользоваться большей свободой, нежели мне, раз он, хотя и относился с равной ненавистью к тем, кого он уязвил, тем не менее, конечно, не имел перед собой людей, более достойных быть предметом его нападок с такой свободой выражений?

4. Как ты мне обещал, возможно скорее введи меня в свои беседы. Ведь я не сомневаюсь в том, что если ты напишешь что-либо о гибели Цезаря, ты не допустишь, чтобы мне досталась наименьшая доля, и в деле и в твоей приязни³⁷⁸⁰. Будь здоров и считай мою мать и моих препорученными тебе. Отправлено за семь дней до июньских календ, из Афин.

DCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 4, § 5]

Тускульская усадьба, 27 мая 44 г.

5. Как я хотел бы, чтобы ты мог доказать Бруту свою преданность! Итак, я ему письмо. К Долабелле я послал Тирона с поручениями и письмом. Позовешь его к себе и, если у тебя будет что-либо, что ты считаешь нужным, напишешь. Но вот неожиданно Луций Цезарь просит меня приехать к нему в Рощу³⁷⁸¹ или написать, куда ему приехать; ведь Брут считает нужным, чтобы я встретился с ним. О скучное и неразрешимое дело! Итак, думаю, что выеду, а затем — в Рим, если не переменю намерения. Пока пишу тебе кратко; ведь от Бальба — еще ничего. Итак, жду твоего письма и не только о совершенном, но и о предстоящем.

DCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 6]