2. Во избежание твоих расспросов о подробностях каждого дела, скажу, что все доведено до того, что нет надежды, что когда-либо станут свободными не только частные, но даже должностные лица. Однако при этом состоянии подавленности свобода высказываний, по крайней мере, в кружках и во время пиров, б о льшая, чем была ранее: скорбь начинает побеждать страх, но так, что все преисполнено отчаяния. Кампанский закон требует даже произнесения кандидатами перед народной сходкой клятвы, призывающей проклятия в случае, если они будут упоминать об ином порядке владения землей, кроме установленного Юлиевыми законами543. Прочие произносят клятву без колебаний. Считают, что Латеренсий544 поступил прекрасно, перестав стремиться к должности народного трибуна из нежелания произнести клятву.
3. Но о государственных делах мне продолжать не хочется. Я недоволен собой и пишу с глубочайшей скорбью. Защищаюсь, в сравнении с общей подавленностью — не робко; в сравнении же с совершенными в прошлом столь великими деяниями545 — не очень мужественно. Цезарь очень любезно предлагает мне это легатство, чтобы я был у него легатом; мне дают и посольство во исполнение обета546. Последнее и не обеспечивает достаточной безопасности, если принять во внимание совестливость Смазливого547, и удаляет меня к приезду брата; первое же и надежнее, и не мешает мне быть здесь, когда захочу. Соглашаюсь на это предложение, но думаю, что не воспользуюсь им; впрочем неизвестно. Не хочется бежать, желаю биться. Настроение весьма в мою пользу, но не утверждаю ничего. Храни молчание об этом.
4. Отпущение на волю Стация548 и некоторые другие дела, право, тревожат меня, но я стал уже совсем нечувствительным. Я хотел бы, даже жаждал бы, чтобы ты был здесь. Я не был бы лишен ни совета, ни утешения. Во всяком случае, будь наготове, чтобы прилететь, если я закричу.
XLVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир
[Att., II, 19]
Рим, середина июля 59 г.
1. Многое беспокоит меня: и столь значительные волнения в государстве и бесчисленные опасности, угрожающие лично мне. Но больше всего тяготит меня отпущение на волю Стация549.
Власти — что там власть, — хоть гнева побоялся б моего, Хоть постыдился б! 550
Не знаю, что мне делать, — не столь важно само это дело, сколь разговоры о нем. К тому же я даже не могу сердиться на тех, кого я очень люблю; я только страдаю и притом удивительным образом. Прочее — важные дела. Угрозы Клодия и предстоящая борьба мало волнует меня. И в самом деле, я могу, мне кажется, либо вступить в борьбу с полным достоинством, либо — без всяких неприятностей — уклониться от нее. Ты скажешь, пожалуй: «достоинство — дело прошлое, как дуб551; если любишь меня, заботься о безопасности». Горе мне! Отчего тебя нет здесь? От тебя, разумеется, ничто не ускользнуло бы. Я же, быть может, слеп и чрезмерно люблю прекрасное.
2. Знай: никогда не было ничего столь подлого, столь постыдного, столь одинаково ненавистного людям всякого положения, сословия и возраста, как это нынешнее положение, и притом, клянусь тебе, в большей степени, чем я этого хотел бы, не только, чем полагал бы. Эти народные вожди552 уже научили свистать даже скромных людей. Бибул вознесен на небеса, не знаю почему. Но его превозносят так, точно о нем сказано: