7. Я воздал ему почести, в самом деле, только должные, Брут, только необходимые. Ведь как только мы начали восстанавливать свободу, когда даже божественная доблесть Децима Брута еще не пришла в движение так, чтобы мы могли знать это⁵⁰⁷⁰, и весь оплот был в мальчике⁵⁰⁷¹, который мог бы отвести удар Антония от нашей шеи, — какой только почет ему не следовало назначить? Впрочем, я тогда воздал ему похвалу на словах, и то умеренную; я предложил предоставить ему военную власть, которая, хотя и казалась почетной для его возраста, всё же была необходима тому, кто имел войско. В самом деле, что такое войско без военной власти⁵⁰⁷²? Филипп⁵⁰⁷³ предложил поставить статую, ускорить соискание⁵⁰⁷⁴ — сначала Сервий⁵⁰⁷⁵, а затем — еще больше — Сервилий⁵⁰⁷⁶; тогда ничто не казалось чрезвычайным.

8. Но люди почему-то легче оказываются благосклонными, когда они в страхе, нежели благодарными после победы. Ведь когда после освобождения Децима Брута⁵⁰⁷⁷ засиял тот в высшей степени радостный для государства день⁵⁰⁷⁸, бывший случайно днем рождения Брута, я предложил, чтобы в фастах⁵⁰⁷⁹ к этому дню было приписано имя Брута, и в этом я последовал примеру предков, которые оказали этот почет женщине Ларенции⁵⁰⁸⁰, которой вы, понтифики, обычно совершаете жертвоприношение в Велабре; когда я воздал это Бруту, я хотел, чтобы в фастах была сделана навеки запись о радостнейшей победе. Но я узнал, что в тот день в сенате недоброжелателей несколько больше, чем благодарных⁵⁰⁸¹. В те же самые дни я осыпал — если ты так хочешь — почестями умерших: Гирция и Пансу, даже Аквилу⁵⁰⁸²; кто это будет порицать, кроме тех, кто, отбросив страх, забудет о минувшей опасности.

9. К благодарной памяти о благодеянии присоединялось то соображение, которое могло бы быть полезным также для потомков: ведь я хотел, чтобы остались вечные памятники общественной ненависти к жесточайшим врагам. Подозреваю, что ты не особенно одобряешь то, чего не одобряли твои близкие, правда, честнейшие мужи, но неискусные в государственных делах⁵⁰⁸³: что я предложил, чтобы Цезарю было дозволено с овацией⁵⁰⁸⁴ вступить в Рим. Однако я — но я, быть может, ошибаюсь, хотя я и не таков, чтобы больше всего восхищаться своими действиями, — мне кажется, во время этой войны⁵⁰⁸⁵ не высказывал более благоразумного мнения; но почему это так, открывать не следует, дабы не показалось, что я был больше предусмотрительным, нежели благодарным. Итак, рассмотрим другое. Я предложил оказать почести Дециму Бруту, предложил то же для Луция Планка; правда, это очень высокие умы, которые привлекает слава, но мудр и сенат, который пользуется тем способом, каким, по его мнению, — только бы он был честен — каждого можно заставить помогать государству. Но нас порицают за Лепида, статую которого мы, установив ее на рострах, сами же сбросили⁵⁰⁸⁶; мы стремились почетом отвлечь его от неистовства; безумие легкомысленнейшего человека победило нашу проницательность; всё же установлением статуи Лепида сделано не столько зла, сколько добра — тем, что она сброшена.

10. О почестях достаточно подробно: теперь следует сказать несколько слов о наказании. Ведь в твоих письмах я часто усматривал твое желание получить похвалу за снисходительность к тем, кого ты победил на войне⁵⁰⁸⁷. Я, со своей стороны, полагаю, что ты ни в чем не поступил неблагоразумно. Но отказ от наказания за преступление — ведь это то, что называется прощать, — хотя он и терпим при прочих обстоятельствах, в этой войне я считаю губительным: ведь из всех гражданских войн, какие были в нашем государстве на моей памяти⁵⁰⁸⁸, не было ни одной, в которой, — независимо от того, какая сторона победила, — все-таки не должна была бы образоваться какая-то форма государственного строя. Что касается этой войны, то какой государственный строй будет у нас в случае нашей победы, мне не легко утверждать; в случае победы над нами, во всяком случае, никогда не будет никакого. Итак, я сурово высказался против Антония, высказался против Лепида и не столько ради мщения, сколько для того, чтобы и в настоящее время отпугнуть преступных граждан от нападения на отечество и на будущее оставить предостережение, чтобы никто не захотел подражать такому безумию.

11. Впрочем, как раз это было не в большей степени моим мнением, чем мнением всех; в нем жестоким кажется то, что наказание распространяется на детей, которые ни в чем не виноваты, но это древнее и свойственное всем государствам обыкновение, если даже дети Фемистокла⁵⁰⁸⁹ испытывали нужду, а если то же наказание распространяется на осужденных граждан, то как могли мы быть более мягкими к врагам? Но за что может жаловаться на меня кто-либо из тех, кто неизбежно должен признаться, что он, в случае своей победы, был бы более свирепым по отношению ко мне? Вот основания для моих мнений, по крайней мере, об этом роде почета и наказания; ведь о том, что я высказал и что признал нужным насчет прочего, ты, полагаю я, слыхал⁵⁰⁹⁰.

12. Но как раз это не так необходимо; одно крайне необходимо, Брут, — чтобы ты возможно скорее прибыл в Италию с войском. Тебя ждут с большим нетерпением, так что, если ты достигнешь Италии, то к тебе все сбегутся. Ведь или мы победили — а мы прекрасно победили бы, если бы у Лепида не появилось сильное желание погубить все и погибнуть самому со своими, — и тогда нам нужен твой авторитет для установления какого-то государственного устройства; или даже теперь предстоит борьба, — тогда величайшая надежда как на твой авторитет, так и на силы твоего войска. Но поспеши, ради богов! Ты знаешь, как много значат обстоятельства, как много значит быстрота.

13. Как внимательно я забочусь о сыновьях твоей сестры⁵⁰⁹¹, ты, надеюсь, узн а ешь из писем матери и сестры. В этом я больше руковожусь твоим желанием, которое для меня дороже всего, нежели своим постоянством, как думают обо мне некоторые. Но я ни в чем так не хочу и быть и казаться постоянным, как в своей приязни к тебе.

CMXIV. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

[Brut., I, 18]

Рим, 27 июля 43 г.