[Att., V, 21]

Лаодикея, 13 февраля 50 г.

1. Я чрезвычайно рад, что ты благополучно доехал до Эпира и что твое плавание, как ты пишешь, оправдало твои ожидания; а тем, что ты не в Риме в то время, когда это так необходимо для меня, я несколько огорчен. Но меня утешает одно: ты, надеюсь, приятно проводишь там зиму и с удовольствием отдыхаешь.

2. Ты спрашиваешь меня о том, что говорилось в письме Гая Кассия, брата твоего близкого друга Квинта Кассия; это письмо было более скромным, нежели последующее, в котором он сообщал, что война с парфянами закончена именно им. Последние, правда, отошли от Антиохии до прибытия Бибула, но без какой бы то ни было удачи с нашей стороны. Теперь они на зимних квартирах в Киррестике924, и нам угрожает тяжелейшая война: ведь в нашей провинции сын парфянского царя Орода, и Дейотар, за сына которого просватана дочь Артавасда и от которого можно узнать, не сомневается, что, сам он925 в начале лета намерен переправиться через Евфрат со всеми своими силами. В тот самый день, когда в сенате было прочитано отправленное в октябрьские ноны письмо Кассия с известием о победе, пришло мое письмо, извещающее о тревоге. Мой Аксий говорит, что мое письмо было преисполнено авторитета; тому, по его словам, не поверили. Донесение Бибула еще не было доставлено; я точно знаю, что оно будет полным страха.

3. По этой причине я и опасаюсь, что пока не распутается этот узел, раз Помпея никуда не отпускают из боязни перемен, а Цезарю сенат не воздает никакого почета926, сенат не согласится ни на мой выезд из провинции до назначения преемника, ни на то, чтобы во главе таких крупных провинций при столь тревожных событиях стали отдельные легаты. Тут меня и ужасает, как бы мне не продлили срока, на что даже не удастся наложить запрет, и тем более, что нет тебя, который мог бы помешать советом, влиянием, стараниями и многим другим. Но ты скажешь, что я сам создаю себе беспокойства. Заставляю себя надеяться, что это так, но боюсь всего. Правда, то твое письмо, которое ты, страдая тошнотой, прислал мне из Бутрота, и содержит прекрасное окончание: «Твой отъезд, как я вижу и надеюсь, произойдет без всякой задержки», — но я предпочел бы: «как я вижу», а «как надеюсь» было совершенно лишним.

4. Но в Иконии я довольно быстро через письмоносцев откупщиков получил твое письмо, отправленное тотчас же после триумфа Лентула. В нем есть сладкогорькое: ты подтверждаешь, что никакого промедления не будет, а затем добавляешь, что если случится иначе, ты ко мне приедешь. Тревожат меня твои сомнения. В то же время ты видишь, какие письма я получил: ведь того, которое ты, по твоим собственным словам, передал слуге центуриона Гермона, я не получал. Ты мне не раз писал, что передал письмо рабам Ления; это письмо, помеченное днем за девять дней до октябрьских календ, Лений, наконец, вручил мне за два дня до февральских ид в Лаодикее, когда я туда приехал. Я докажу Лению значение твоей рекомендации немедленно на словах, а в будущем на деле.

5. Это письмо содержало только одну новость — о кибирских пантерах; все прочее было старо. Очень тебе благодарен за твое несогласие в твоем ответе Марку Октавию927; впредь с уверенностью отвергай все, что будет неподходящим. Я же, и сам по себе вполне стойкий и, клянусь, воспламененный твоим авторитетом, превзошел всех (в этом ты убедишься) как воздержанностью, так и справедливостью, доступностью, мягкостью. Будь уверен, что люди более всего поражены тем, что во время моего наместничества не взыскано ни четверти асса ни на государственные нужды, ни на кого бы то ни было из моих, кроме легата Луция Туллия. Воздерживаясь от всего прочего, но совершая поездку на основании Юлиева закона928, он однажды все-таки взял, но на дневную потребность и не во всех деревнях, как поступали другие. Кроме него, не брал никто, так что его мне следует исключить, когда я говорю, что поборов не произведено ни на четверть асса. Кроме него, никто не брал. Эту дрянь я получил от своего Квинта Титиния.

6. Закончив летние походы, я поставил брата Квинта во главе зимних лагерей и Киликии; Квинта Волусия, надежного, но и удивительно воздержанного человека, зятя твоего Тиберия, я послал на короткий срок на Кипр, чтобы немногочисленные римские граждане, которые ведут там дела, не говорили, что они лишены судопроизводства; ведь вызывать их с острова Кипра нельзя.

7. Сам я выехал в январские ноны из Тарса в Азию, встречая, клянусь, невыразимое восхищение в городах Киликии и особенно жителей Тарса. Но после того как я перешел через Тавр, — удивительная встреча в моих диоцесах в Азии, где за шесть месяцев моего наместничества не было получено ни одного моего письма929 и не видели ни одного постояльца930; между тем до меня в это время ежегодно производились поборы. Чтобы не принять солдат на зимние квартиры, богатые города платили большие деньги; жители Кипра — двести аттических талантов931. В мое наместничество с этого острова не потребуют ни гроша (говорю не гиперболически, но действительную правду). За эти благодеяния, ошеломляющие их, я не позволю выносить постановлений о каких бы то ни было почестях в мою честь, кроме как на словах, — ни статуй, ни храмов, ни колесниц, запряженных четверкой932, и решительно ничем не обременяю города, но, может быть, тебя, — тем, что рассказываю о себе. Терпи, если меня любишь; ты ведь хотел, чтобы я так поступал.

8. Итак, моя поездка по Азии происходила при таких обстоятельствах, что даже голод, являющийся наибольшим бедствием, который тогда был в этой моей части Азии (урожая не было), был для меня желанным933. Где бы я ни проезжал, я без всякого принуждения, без всякого суда, без всякой обиды, своим авторитетом и увещеванием добился того, что и греки и римские граждане, спрятавшие хлеб, обещали дать его населению в большом количестве.