-- А волы, которые дыханием согревали младенца?
-- Этого в Евангелии не сказано, это уж мы...
-- Ну, осел, наконец, на котором...
-- И осел только как способ передвижения. Нет, нет, в Евангелии звери явно обойдены, несправедливо обойдены. Чем человек выше, лучше, чище?
Думаю, что никто из читающих эти строки такого упрека Евангелию еще не слыхал. Разве что -- от ребенка.
Неутешна и непереубедима.
...Двенадцать холстов сгорели, а один канул. Уже за границей Гончарова пишет для своей приятельницы икону Спасителя, большую, створчатую, вокруг евангелисты в виде зверей. Икона остается мужу. Муж разоряется и продает. "Потом встретились, неловко спросить: кому? Может быть -- скорее всего, в Америку. Где-нибудь да есть". -- И Вы ничего не сделали, чтобы... -- "Нет. Когда вещь пропадает, я никогда не ищу. Как-нибудь, да объявится. Да не все ли равно -- если в Америку. Я в Америке никогда не буду". -- Боитесь воды? -- "И Америки. Вещей я много своих провожала. Заколачиваю ящик и знаю: навек". -- Как в гроб на тот свет? -- "Да и есть -- тот свет. Ну, еще одного проводила".
Страх воды. Страсть к морю. Но в Америку не через море, а через океан, всю воду, всю бездну, все понятие воды. И, мнится мне, не только воды, а символа Америки -- парохода боится, Титаника, с его коварством комфорта и устойчивости в устроенности. Водного Вавилона, Левиафана боится, который и есть пароход [Уже по написании узнаю, что пароход Левиафан - есть. (Имел честь отвозить Линдберга.) Остается поздравить крестного]. Старый страх, апокалипсический страх, крестьянский страх. -- "Чтоб я -- да на эдакой махине..." Лучше -- доска, проще -- две руки. Скромнее -- вернее.
Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,