-- Одну минуточку... -- Он бросил пять золотых на тот же квадрат, что и генерал. -- Только одну эту игру... Клянусь вам, я сейчас уйду... Только эту игру... последнюю...
Он умолк. Шарик завертелся и увлек его за собой. Снова этот одержимый ускользнул от меня, от самого себя, захлестнутый кружением полированного колеса, где бесновался крохотный шарик. Опять возглас крупье, опять лопатка смахнула его пять золотых: он проиграл. Но он не обернулся. Он забыл обо мне, как забыл свою клятву, слово, которое дал мне минуту назад. Снова его рука жадно потянулась к подтаявшей кучке денег, и его опьяненный взор был прикован, точно к магниту, к приносящему счастье визави.
Терпение мое истощилось. Я снова тряхнула его, но теперь уже с силой.
-- Вставайте! Сейчас же... Вы сказали, только эту игру...
Но в ответ на мои слова он вдруг круто повернулся; на его лице, обращенном ко мне, уже не было ни тени смирения и стыда: то было лицо доведенного до исступления человека, глаза его пылали гневом, губы тряслись от ярости.
-- Оставьте меня в покое! -- прошипел он. -- Уйдите! Вы приносите мне несчастье. Когда вы здесь, я всегда проигрываю. Вчера так было и сегодня опять. Уходите!
На мгновение я окаменела. Но его ярость разожгла и мой гнев.
-- Я приношу вам несчастье? -- сказала я. -- Вы лгун, вы вор, вы поклялись мне...
Тут я остановилась, потому что он вскочил со стула и оттолкнул меня, даже не замечая, что вокруг нас поднялся шум.
-- Оставьте меня! -- громко крикнул он, забывшись. -- Не нужна мне ваша опека... Вот... вот... вот вам ваши деньги! -- И он швырнул мне несколько стофранковых билетов. -- А теперь оставьте меня в покое!