Но надо в ней признаться, чтобы слова не были ложью перед людьми! А он за ними притаился, он спрятался за своими произведениями и стоял перед людьми в мертвой маске, каменный и прекрасный. Но я всегда это знал, всегда: это не было лицо человека, и потому-то я больше не в силах был его любить. О, как я чувствовал, как сознавал, со смутною враждебностью в крови, что он велик, но что он не человечен!
Мария.
Художник, каким был твой отец, никогда не мог быть всецело с людьми: он должен был над ними возвышаться. Мы, может быть, пострадали, но искуплением служат его творения. Ничто не дается даром в этом мире. Всегда платят отдельные личности за то, что получают бесчисленные массы.
Фридрих.
Вы оправдываете его по своей доброте: вы — женщина. Но я мужчина и хочу справедливости. Не потому, что я чище, — кто понимает лучше меня, что можно быть дурным, жалким и презренным, желая, вместе с тем, добра, — но потому, что на нем лежит вина, за которую он не заплатил, а я — его наследник. Теперь я первый восстану против него…
Мария.
Фридрих, не будь ребенком… Едва успев узнать тайну, ты уже хочешь быть судьею… Ты несправедлив, а только горяч… Знаешь ли, я вижу, я чую в тебе какую-то ненависть к отцу…
Фридрих делает взволнованный жест.
Мария.
Нет, не ненависть… но искаженную любовь… а это, пожалуй, еще больнее… Почему ты валишь на него всю вину за разрыв со мною?.. Я этого не потерплю, я не дам возникнуть новой легенде взамен прежней… Всегда все виноваты в каждой вине.