-- Или... я спрашиваю тебя еще раз... тебе рассказали обо мне что-нибудь... что-нибудь, что кажется тебе низким, отталкивающим... что-нибудь... что меня... что внушает тебе презрение ко мне?
-- Нет!... нет!... нет... -- вырвалось, словно рыдание, из моей груди: презирать! его!
Нетерпение послышалось в его голосе.
-- В чем же дело?... Что же это может еще быть?... Ты устал от работы? Или что-то друго заставляет уехать?... Может быть, женщина... не женщина ли?
Я молчал. И в этом молчании было что-то, что открыло ему глаза. Он подвинулся ближе и прошептал совсем тихо, но без всякого волнения и гнева:
-- Да, это женщина?... моя жена?
Я все еще хранил молчание. И он понял. Дрожь пробежала по моему телу: теперь, теперь, вот сейчас разразится, сейчас он бросится на меня, поколотит, накажет меня... и я почти жаждал этого, я страстно желал, чтобы он побил меня кнутом, -- меня -- вора, изменника, чтобы он выгнал меня, как паршивую собаку, из своего опозоренного дома.
Но удивительно: он остался спокоен... и почти облегченно прозвучали слова, сказанные в раздумьи, как бы самому себе: -- Так это и должно было сучиться. -- Он прошелся по комнате и, остановившись передо мной, сказал почти презрительно:
-- И это... это ты так тяжело переживаешь? Разве она не сказала тебе, что она свободна; что может делать все, что ей угодно, что я не имею на нее никакого права... не имею ни права, ни желания что-либо запрещать ей? И почему бы ей поступить иначе? Ты молодой, яркий, прекрасный... ты был нам близок... Как ей было не полюбить тебя... тебя... прекрасного... юного?... Как ей было не полюбить тебя? Я... -- Его голос вдруг задрожал. И он наклонился близко-близко ко мне -- так, что я почувствовал его дыхание. И опять я был охвачен его теплым, обволакивающим взором с тем же удивительным блеском, как в те редкие, единственные минуты; все ближе и ближе он наклонялся ко мне.
И тихо шепнул, едва шевеля губами: -- Я... я ведь тоже люблю тебя.