Проехав таким образом часов около трёх, мы никого не встречали; но верстах в сорока от Кишинёва, и не более как в версте от нас, мы завидели лихую тройку русской упряжи и широкие розвальни, покрытые богатым ковром, который ярко красовался при новом снеге… В розвальнях сидел кто-то военный, молодец собой.
— Кажется, это Болховской? — заметил Михайло Фёдорович.
И действительно, это был генерал Болховской. Под‘ехав к нашим саням, он пригласил генерала пересесть к нему. Приглашение принято, и мы все вместе ровною рысью отправились на квартиру к Дмитрию Николаевичу.
В скудной своей квартирке, за неимением лучшей, генерал Болховской угостил нас богатым обедом. Отобедав, напившись кофею, поблагодарив хозяина, мы отправились далее.
Проехав станцию вёрст двадцать, мы остановились для перемены. Начинало уже темнеть и поднималась небольшая мятель; нам русским это ни почём, не в диковинку, но мой Иван хоть и не немец, а что-то морщился.
— Что с тобою?
— Да ничего-с, в санях тормаз лопнул, не прикажете ли сварить?
— Когда тут сваривать, — отвечал я, — просто оторвать и бросить.
— Да это-с почти также долго будет: тормаз здоровый.
— Что за вздор, я сам останусь, и ты увидишь, как это скоро сделается.