Эта песня перекинула меня в Кишинёв, и в эту минуту я подумал: что бы сказал А. М.[173], мой надворный советник и нумизматик Е[174], если бы они увидели генерала в молдавской шапочке!
— Ничего бы не сказали, отвечал я сам себе: их суждение о людях не восходит выше коллежского асессора: это, говорят они обыкновенно, человек порядочный, коллежский асессор.
Нельзя не уважать чины; но и сан человека что-нибудь да значит.
* * *
Киев 1820 г. Дек. 28.
Хозяин в красной шапочке продолжал метать, Фёдор Фёдорович понтировал, но только уже с большим счастием, нежели тогда, как я вошёл к В[еликопольскому].
В. проигрывал, но не терялся, а по прежнему продолжал свои прибаутки с придачею стихов Пушкина. Иногда слова были повторяемы во всей чистоте их создания, а подчас с вольными изменениями: дав как-то карты три к ряду, хозяин заметил:
— Эге, Фёдор Фёдорович, да ты эдак всего меня обыграешь.
— Ничего, в. п., вы у меня и не постольку выигрывали.
— Ну, да это, что там: это, сударь мой, говорил В., дела давно минувших лет, преданье старины глубокой, — и в это время дав ещё карту, прибавил: вот, изволишь видеть, как счастье-то перевернулось.