Наследник скоро шел к дверям кабинета, которыя были затворены, а трое сопровождавших его наперсников остались в залах, на очистившейся дороге. Раздвинувшиеся произвольно, как-бы магическою силою, для прохода Павла Петровича люди не смели сдвинуться, оставить мест своих, хотя никто им в том не препятствовал.
Аракчеев и его товарищи стояли на сказанной дороге, как статуи в аллее Летняго сада; никто к ним не подходил, никто их не приветствовал и они, в странном одеянии своем, обращали на себя взоры зрителей, как то бывает, когда ходят смотреть привозимых к нам африканских львов, тигров, гиен.
Недолго они остались на позорище для удовлетворения любопытствующих глаз присутствовавших. Три известныя в тогдашнее время при дворе и в городе подлости—Петр Степанович Валуев, Александр, если не ошибаюсь в отчестве, Николаевич Саблуков и господин Пещуров, как три грации, поспешили к ним с приветствиями, кланялись им, жали им руки, рекомендовались и показывали толпе людей, в залах стоящей, что они с ними были давнишние приятели, в короткой связи; каждая из трех граций каждаго из трех пришельцев ласкала и приветствовала равным образом, не зная еще, который из них ближе к наследнику, который имеет более его доверенности, более ему нужен! В придворной тактике постановлено непременным правилом ласкать всех, упреждать всякаго приветствиями, поклонами, пожатием руки и пр., и пр.
До царствования Екатерины, в ея царствование, в царствование Павла и Александра Павловича, вероятно и ныне (1831 г.), правило всех ласкать и всем кланяться в придворной тактике не изменилось.
Можно смело держать заклад 1,000 против одного, что и в царствование мудраго, прозорливаго Петра—Трубецкие, Головины, Ягужинские, Бутурлины, Головкины, Голицыны, Ефимовские, Чернышевы и Салтыковы — ласкали, жали руку шута Балакирева, гладили, прикармливали пирожками любимую собаку Петрову — Лизету и даже снимали с Лизеты безпокоивших ее блошек. О Меншикове и упоминать нечего..........
Будучи взят Петром Великим из блинников во дворец и прямо во внутренния комнаты, Меншиков подружился прежде всего с Лизетою, чтобы она не кусала его; потом искал он и пользовался покровительством Балакирева; сделавшись любимцем государевым и командующим генералом в войне противу шведов. Меншиков уступил Петру свою пленницу...» Я сам своими глазами видел в царствование Александра Павловича, как гоф-маршал, граф Николай Александрович * * *, жал руку камердинеру вдовствующей императрицы, Петру Ильичу Крылову, который был крепостной дворовый слуга графа Александра Сергеевича Строгонова и подарен императрице.
Видел, как граф обнимал повара Миллера! Это происходило в комнатах, но видел также своими глазами, как генерал-адъютант Федор Петрович Уваров, обвешенный орденами, как далмацкий осел — водоносными с побрякушками кисами, лез на козлы коляски, стоявшей пред крыльцом Казанскаго собора, из котораго Александр Павлович, по выслушании молебствия, вышел и садился в коляску отправиться в путь; и Уваров на козлах обнимал Илью Ивановича Байкова—лейб-кучера.
A propos: Федор Петрович Уваров был довольно глупый человек. Счастием его по службе обязан он не достоинствам своим, но широкоплечию своему, крепости мышцев своих и крайней бедности своей.
Супруга кн. Петра Васильевича Лопухина, Катерина Николаевна, помнится, рожденная Щетнева, искала себе ближняго человека; никто из нас на предложения ея не согласился. За товарищем моим Броком и за мною Катерина Николаевна волочилась без всяких околичностей. Уваров кинулся в этот омут и выплыл из него, украшенный и возвышенный....
Все это никого не удивляло в 1797—1800 гг., но по каким уважениям Уваров остался близким человеком после 1801-го года, этого невозможно постигнуть и летописи будут об этом говорить, как о чрезъестественном событии....