Старинная пословица: «в марте воды, в апреле травы, а в мае сухой борозды не бывает». Павел Петрович соизволил заблагоразсудить путешествовать в Смоленск и далее, в первых числах мая. В это время дороги в губерниях: Смоленской, Минской, частию Гродненской, Могилевской и Витебской, по глинистой почве, совершенно непроходимы; с большим затруднением почта в телеге кое-как пробирается.
Павел Петрович, по врожденной склонности к торопливости, любил езду безостановочную. По грязной топкой дороге скакать во всю прыть невозможно. По уважению этой невозможности военный губернатор, генерал-аншеф Михаил Михайлович Филозофов, муж великаго ума, редких достоинств и непоколебимой твердости, приказал устроить для высочайшаго путешествия дорогу из бревен, гладко в уровень притесанных. Карету путешественника катили по бревенчатой дороге, как шар катают дети по лугу. Павел был в восхищении, но на последней станции от Москвы к Смоленску, где Его Величеству благоугодно было ночлеговать (по ночам Павел Петрович путешествовать не любил и, как только начинало смеркаться, соизволял останавливаться), крестьяне пали на колени и принесли ему жалобу, что они разорены в конец построением дороги. Государь, вняв плачу жаловавшихся крестьян, изволил догадаться, что дорога была вновь сделана, и спросил у крестьян, кто находился при работе дороги?
— Предводитель, Ваше Величество.
Услышав от крестьян название «предводитель», Павел Петрович вскрикнул:
— Палача сюда! палача сюда!
Где взять палача? По штатам, особо утвержденным, вгубернии повелено было состоять палачу одному. Повелено предводителя заковать в железа и везти в Смоленск. Заковали несчастнаго, повезли.
В Смоленске, в 8 часов утра, епархиальный архиерей в полном облачении, со всем духовенством и клиром; военный губернатор, комендант со всеми военными и гражданскими чинами,—все одетые по точной силе слов, о форме в уставе воинской службы изложенных, ожидали со страхом и трепетом прибытия высокаго гостя. Один военный губернатор был совершенно спокоен, тверд, непоколеблен, как бы ничего не случилось. Павел имел особенное уважение к старику Филозофову, который дозволял себе говорить то, чего не только император Павел, да никто и вероятно никогда не слыхивал.
Несется вихрем дормез, 12-ю конями запряженный, сыплют искры из-под подков, дрожит на улице земля, и люди на помосте задрожали; звонят, поют, кадят. Царь гневный вышел из кареты. Архипастырь животворящий крест царю предподал, водою освященной оросил и, поклонясь, хотел приветствие царю изречь.
— Не надо!—сказал государь и хотел вступить в храм. Филозофов останавливает царя и говорит:
— Государь, во храм Бога живаго должно входить с сердцем сокрушенным и смиренным, а ты, государь, во гневе.