Щекатихин избрал в сотрудники московскаго полицеймейстера, колл. советн. Петра Ивановича Давыдова. Не смею сказать о Давыдове, что он был злой человек, нет! он мучил, тиранил людей, будучи уверенным, что он тем исполняет долг присяги и верноподданства. Он всегда говаривал:
— „Я цаловал крест и святое евангелие на верность великому государю. Провалюсь сквозь землю, а не изменю".
Началась потеха. Давыдов по какому-то подозрению притянул к розыску трех человек: двух медных мастеров и московскаго мещанина, торговавшаго на площади на рогожке разными старыми вещами. Быть может мещанину случалось покупать вещи у носящих и краденныя. В пять, шесть дней, во второй допрос, Щекатихин и Давыдов вырвали сознание у медников и мещанина, которые, чтобы избавиться мучений, говорили, что они виноваты. На вопрос: где образа? отвечали, что похитители уехали с покражею на Ростовскую ярмарку, надеясь там удобнее сбыть, с рук оклады и образа. Довольно! их перестали тиранить, но предали суждению по законам в уголовной палате! Что еще судить истерзаннаго человека? Палата приговорила их наказать нещадно кнутом, вырезать ноздри и сослать в каторжную работу. Розыскной мастер Щекатихин поскакал в Ростов отыскать и схватить похитителей; разумеется, в Ростове на ярмарке Щекатихин ни похитителей, ни похищеннаго не нашел, но начатым розыском ярмарку разогнал. Большая часть богатых торговцев с ярмарки уехали, торговое сословие потерпело на миллионы убытков; потребители, искавшие товары, остались без удовлетворения и также потерпели большое разстройство в промыслах и домоводстве.
Не знаю, чем был вознагражден за подвиг герой Щекатихин, а Давыдову за усердное и ревностное содействие в отыскании похитителей объявлено благоволение.
Щекатихин из Ростова поскакал в Тамбов, оттуда на Дон, с Дона в Херсон и чрез три месяца тщетных поисков не отыскал похитителей. В скором времени по возвращении розыскнаго мастера открыто в Петербурге, что похититель образов был чухонец-дровонос во дворце, котораго также не могли отыскать; он бежал в Швецию.
Я укорял Давыдова в сем злодеянии, но удостоверился в том, что он действовал не coyмышленно Щекатихину, в чаянии получить награду, а по убеждению, что он цаловал крест на верноподданство.
— „Мы долго секли кошками их, говорил Давыдов, они, т.е. упомянутые три мнимых преступника, не сознавались, да Щекатихин придумал свернуть им канатом голову в утку; это делается так: наложат на голову канат довольно толстый и, пропустив под канат кол, начнут канат закручивать; ну, десяти минут ни один не вытерпит, заревет и кричит: „виноват Богу и государю, пустите душу на покаяние!"
XVII.
Приехал в Москву симбирский дворянин Алексей Емельянович Столыпин, себя и дщерей своих показать, добрых людей посмотреть, хлебом-солью покормить и весело пожить; у дворянина был, из доморощенных парней и девок, домовой театр—знатная потеха. После, года через три, как дворянин попроелся, казна его поистряслась, он всю стаю актеров и актрис продал к Петровскому театру, поступившему в то время в ведение и управление московскаго опекунскаго совета за долги содержателя, английскаго жида Медокса, оказавшагося несостоятельным в платеже совету занятой под залог театра суммы. Было человек десяток мужскаго и женскаго пола между актерами с хорошими способностями и некотория пьесы разыгрывали превосходно! Кто у Столыпина, по выражению военнаго арго полковника Скалозуба, актеров выломал — осталось загадкою.
Алексей Емельянович,—нет тем будь помянут, царство ему небесное, не гной его косточки, — нигде ничему не учился, о Мольере и Расине не слыхивал, с молодых дней бывал ирой, забиякой, собутыльником Алексею Орлову (гр. Алексею Григорьевичу), а под старость страдал от подагры, гемороя и летом обувал ноги свои в бархатные на байке сапоги. Вот полнейшая биография почившаго,—ни прибавить, ни убавить нечего.