- Сказывай же!-повторил отец и затопал ногами.
- Да,- отвечал я и немедленно получил размашистую пощечину, доставившую большое удовольствие моей тетке. Я слышал, как она крякнула, словно глоток горячего чаю отхлебнула.- Отец от меня перебежал к Юшке.
- А ты, подлец, не должен был сметь принять часы в по-. дарок,приговаривал он, таская его за волосы,- а ты их еще продал, бездельник!
Юшка действительно, как я узнал впоследствии, в простоте сердца снес мои часы к соседнему часовщику. Часовщик вывесил их перед окном; Настасей Настасеич, проходя мимо, увидал их, выкупил и принес к нам в дом.
Впрочем, расправа со мной и с Юшкой продолжалась недолго: отец запыхался, закашлялся, да и не в нраве его было сердиться.
- Братец, Порфирий Петрович,- промолвила тетка, как только заметила, не без некоторого, конечно, сожаления, что сердце с отца, как говорится, соскочило,-вы больше не извольте беспокоиться: не стоит ручек ваших марать. А я вот что предлагаю: с согласия почтенного Настасея Настасеича и по причине такой большой неблагодарности вашего сынка - я часы эти возьму к себе; а так как он поступком своим доказал, что недостоин носить их и даже цены им не понимает, то я их от вашего имени подарю одному человеку, который очень будет чувствовать вашу ласку.
- Кому это? - спросил отец.
- А Хрисанфу Лукичу,- промолвила тетка с небольшой запинкой.
- Хрисашке?-переспросил отец и, махнув рукой, прибавил: - Мне все едино. Хоть в печку их бросайте.
Он застегнул распахнувшийся камзол и вышел, корчась от кашля.