Мы все в комнате молчали.
- А где у вас... икона тут?-спросил он, закидывая голову и подкатывая глаза,- почиститься надо.
Он стал молиться на один из углов, умиленно крестясь, по нескольку раз сряду стуча пальцами то по одному плечу, то по другому и торопливо повторяя: "Помилуй мя, го... мя го... мя го!.." Отец мой, который все время не сводил глаз с Латкина и слова не промолвил, вдруг встрепенулся, стал с ним рядом и тоже начал креститься. Потом он обернулся к нему, поклонился низко-низко, так что одной рукой достал до полу и, проговорив: "Прости меня и ты, Мартиньян Гав-рилыч", поцеловал его в плечо. Латкин ему в ответ чмокнул губами в воздухе и заморгал глазами: едва ли он хорошенько понимал, что он такое делает. Потом отец мой обратился ко всем находившимся в комнате, к Давыду, к Раисе, ко мне.
- Делайте что хотите, поступайте как знаете,- промолвил он грустным и тихим голосом - и удалился.
Тетка подъехала было к нему, но он окрикнул ее резко и сурово. Он был потрясен.
- Мя го... мя го... помилуй! - повторял Латкин.- Я человек!
- Прощай, Да-выдушко,- сказала Раиса и вместе со стариком тоже вышла из комнаты.
- Завтра у вас буду,-крикнул ей вслед Давыд и, по" вернувшись лицом к стене, прошептал:-Устал я очень; теперь соснуть бы не худо,- и затих.
Я долго не выходил из нашей комнаты. Я прятался. Я не мог забыть, чем отец мне погрозил. Но мои опасения оказались напрасны. Он встретил меня - и хоть бы слово проронил. Ему самому, казалось, было неловко. Впрочем, ночь скоро наступила-и все успокоилось в доме.