— Верст двадцать пять. На пороге двери появилась Леночка в сопровождении горничной.
— Смотрите, не забывайте нас, — промолвила Лиза и спустилась с крыльца.
— И вы не забывайте меня. Да послушайте, — прибавил он, — вы идете в церковь; помолитесь кстати и за меня. Лиза остановилась и обернулась к нему.
— Извольте, — сказала она, прямо глядя ему в лицо, — я помолюсь и за вас. Пойдем, Леночка.
В гостиной Лаврецкий застал Марью Дмитриевну одну. От нее пахло одеколоном и мятой. У ней, по ее словам, болела голова, и ночь она провела беспокойно. Она приняла его с обычною своею томной любезностью и понемногу разговорилась.
— Не правда ли, — спросила она его, — какой Владимир Николаич приятный молодой человек!
— Какой это Владимир Николаич?
— Да Паншин, вот что вчера здесь был. Вы ему ужасно понравились; я вам скажу по секрету, mon cher cousin [17 ], он просто без ума от моей Лизы. Что ж? Он хорошей фамилии, служит прекрасно, умен, ну, камер-юнкер, и если на то будет воля божия… я, с своей стороны, как мать, очень буду рада. Ответственность, конечно, большая; конечно, от родителей зависит счастие детей, да ведь и то сказать: до сих пор худо ли, хорошо ли, а ведь все я, везде я одна, как есть; и воспитала-то детей, и учила их, все я… я вот и теперь мамзель от госпожи Болюс выписала…
Марья Дмитриевна пустилась в описание своих забот, стараний, своих материнских чувств. Лаврецкий слушал ее молча и вертел в руках шляпу. Его холодный, тяжелый взгляд смутил разболтавшуюся барыню.
— А Лиза как вам нравится? — спросила она.