— Помилуйте, Вольдемар, — воскликнула Марья Дмитриевна, — прежде вы без докладу входили!
Паншин ответил Марье Дмитриевне одним только взглядом, вежливо поклонился ей, но к ручке не подошел. Она представила его Варваре Павловне; он отступил на шаг, поклонился ей так же вежливо, но с оттенком изящества и уважения, и подсел к карточному столу. Преферанс скоро кончился. Паншин осведомился о Лизавете Михайловне, узнал, что она не совсем здорова,
изъявил сожаленье; потом он заговорил с Варварой Павловной, дипломатически взвешивая и отчеканивая каждое слово, почтительно выслушивая ее ответы до конца. Но важность его дипломатического тона не действовала на Варвару Павловну, не сообщалась ей. Напротив: она с веселым вниманием глядела ему в лицо, говорила развязно, и тонкие ее ноздри слегка трепетали, как бы от сдержанного смеха. Марья Дмитриевна начала превозносить ее талант; Паншин учтиво, насколько позволяли ему воротнички, наклонил голову, объявил, что «он был в этом заранее уверен», — и завел речь чуть ли не о самом Меттернихе. Варвара Павловна прищурила свои бархатные глаза и, сказавши вполголоса: «Да ведь вы тоже артист, un confrere» [44 ], — прибавила еще тише: «Venez!» [45 ] — и качнула головой в сторону фортепьяно. Это одно брошенное слово: «Venez!» — мгновенно, как бы по волшебству, изменило всю наружность Паншина. Озабоченная осанка его исчезла; он улыбнулся, оживился, расстегнул фрак и, повторяя: «Какой я артист, увы! Вот вы, я слышал, артистка истинная», — направился вслед за Варварой Павловной к фортепьяно.
— Заставьте его спеть романс — как луна плывет, — воскликнула Марья Дмитриевна.
— Вы поете? — промолвила Варвара Павловна, озарив его светлым и быстрым взором. — Садитесь. Паншин стал отговариваться.
— Садитесь, — повторила она, настойчиво постучав по спинке стула. Он сел, кашлянул, оттянул воротнички и спел свой романс.
— Charmant [46 ], — проговорила Варвара Павловна, — вы прекрасно поете, vous avez du style [47 ], — повторите.
Она обошла вокруг фортепьяно и стала прямо напротив Паншина. Он повторил романс, придавая мелодраматическое дрожание своему голосу. Варвара Павловна пристально глядела на него, облокотись на фортепьяно и держа свои белые руки в уровень своих губ. Паншин кончил.
— Charmant, charmante idee [48 ], — сказала она с спокойной уверенностью знатока. — Скажите, вы написали что-нибудь для женского голоса, для mezzo-soprano?
— Я почти ничего не пишу, — возразил Паншин, — я ведь это только так, между делом… А разве вы поете?