— Пойдемте, тетя, я готова, — сказала та, — но не лучше ли остаться дома?
— И то дело! Будемте чай пить, по-нашему, по-московскому, с самоваром; да поболтаемте хорошенько. Мы еще не покалякали как следует.
Литвинов велел принести чаю, но поболтать хорошенько не удалось. Он чувствовал постоянное угрызение совести; что бы он ни говорил, ему все казалось, что он лжет и что Татьяна догадывается. А между тем в ней не замечалось перемены; она так же непринужденно держалась… только взор ее ни разу не останавливался на Литвинове, а как-то снисходительно и пугливо скользил по нем — и бледнее она была обыкновенного.
Капитолина Марковна спросила ее, не болит ли у ней голова?
Татьяна хотела было сперва отвечать, что нет, но, одумавшись, сказала: «Да, немножко».
— С дороги, — промолвил Литвинов и даже покраснел от стыда.
— С дороги, — повторила Татьяна, и взор ее опять скользнул по нем.
— Надо тебе отдохнуть, Танечка.
— Я и так скоро спать лягу, тетя.
На столе лежал «Guide des Voyageurs»; Литвинов принялся читать вслух описание баденских окрестностей.