На следующее утро, рано, Литвинов уже совсем собрался в дорогу — в комнату к нему вошел… тот же Потугин.
Он молча приблизился к нему и молча пожал ему руку. Литвинов тоже ничего не сказал. У обоих были длинные лица, и оба напрасно старались улыбнуться.
— Я пришел пожелать вам счастливого пути, — промолвил наконец Потугин.
— А почему вы знаете, что я уезжаю сегодня? — спросил Литвинов.
Потугин поглядел вокруг себя по полу…
— Мне это стало известным… как видите. Наш последний разговор получил под конец такое странное направление… Я не хотел расстаться с вами, не выразив вам моего искреннего сочувствия.
— Вы сочувствуете мне теперь… когда я уезжаю?
Потугин печально посмотрел на Литвинова.
— Эх, Григорий Михайлыч, Григорий Михайлыч, — начал он с коротким вздохом, не до того нам теперь, не до тонкостей и препираний. Вы вот, сколько я мог заметить, довольно равнодушны к родной словесности и потому, быть может, не имеете понятия о Ваське Буслаеве?
— О ком?