— Ну, сказем так, — поспешно проговорил жид, — через шесть месяцев… согласны?
Чертопханов ничего не отвечал. Жид старался заглянуть ему в глаза.
— Согласны? Приказете на конюшню поставить?
— Седло мне не нужно, — произнес отрывисто Чертопханов. — Возьми седло — слышишь?
— Как зе, как зе, возьму, возьму, — залепетал обрадованный жид и взвалил седло себе на плечо.
— А деньги, — продолжал Чертопханов… — через шесть месяцев. И не двести, а двести пятьдесять. Молчать! Двести пятьдесят, говорю тебе! За мною.
Чертопханов все не мог решиться поднять глаза. Никогда так сильно в нем не страдала гордость. «Явно, что подарок, — думалось ему, — из благодарности, черт, подносит!» И обнял бы он этого жида, и побил бы его…
— Васе благородие, — начал жид, приободрившись и осклабясь, — надо бы, по русскому обычаю, из полы в полу…
— Вот еще что вздумал? Еврей… а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню. Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю. И знай: имя ему — Малек-Адель!
Чертопханов взобрался было на крыльцо, но круто повернул на каблуках и, подбежав к жиду, крепко стиснул ему руку. Тот наклонился и губы уже протянул, но Чертопханов отскочил назад и, промолвив вполголоса: «Никому не сказывай!» — исчез за дверью.