- Я, ей-богу, никак не ожидал, - продолжал Малевский, - в моих словах, кажется, ничего не было такого. . у меня и в мыслях не было оскорбить вас... Простите меня.
Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно усмехнулась.
- Пожалуй, останьтесь, - промолвила она с небрежным движением руки. Мы с мсьё Вольдемаром напрасно рассердились. Вам весело жалиться. . на здоровье.
- Простите меня, - еще раз повторил Малевский, а я, вспоминая движение Зинаиды, подумал опять, что настоящая королева не могла бы с большим достоинством указать дерзновенному на дверь.
Игра в фанты продолжалась недолго после этой небольшой сцены; всем немного стало неловко, не столько от самой этой сцены, сколько от другого, не совсем определенного, но тяжелого чувства. Никто о нем не говорил, но всякий сознавал его и в себе и в своем соседе. Майданов прочел нам свои стихи - и Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их. "Как ему теперь хочется показаться добрым", - шепнул мне Лушин. Мы скоро разошлись. На Зинаиду внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать, что у ней голова болит; Нирмацкий стал жаловаться на свои рев-матизмы...
Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зинаиды.
- Неужели в нем заключался намек? - спрашивал я самого себя, - и на кого, на что она намекала? И если точно есть на что намекнуть... как же решиться? Нет, мет, не может быть, - шептал я, переворачиваясь с одной горячей щеки на другую... Но я вспоминал выражение лица Зинаиды во время ее рассказа, я вспоминал восклицание, вырвавшееся у
Лушина в Нескучном, внезапные перемены в ее обращении со мною - и терялся в догадках. "Кто он?" Эти два слова точно стояли перед моими глазами, начертанные во мраке; точно низкое зловещее облако повисло надо мною - и я чувствовал его давление и ждал, что вот-вот оно разразится. Ко многому я привык в последнее время, на многое насмотрелся у Засекиных; их беспорядочность, сальные огарки, сломанные ножи и вилки, мрачный Вонифатий, обтерханные горничные, манеры самой княгини - вся эта странная жизнь уже не поражала меня более... Но к тому, что мне смутно чудилось теперь в Зинаиде, - я привыкнуть не мог... "Авантюрьерка" [авантюристка, искательница приключений (от фр. aventunere)], - сказала про нее однажды моя мать. Авантюрьерка - она, мой идол, мое божество! Это название жгло меня, я старался уйти от него в подушку, я негодовал - и в то же время, на что бы я не согласился, чего бы я не дал, чтобы только быть тем счастливцем у фонтана!..
Кровь во мне загорелась и расходилась. "Сад... фонтан... - подумал я. - Пойду-ка я в сад". Я проворно оделся и выскользнул из дому. Ночь была темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холодок, от огорода тянуло запахом укропа. Я обошел все аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и бодрил; я останавливался, ждал и слушал, как стукало мое сердце - крупно и скоро. Наконец я приблизился к забору и оперся на тонкую жердь. Вдруг - или это мне почудилось? - в нескольких шагах от меня промелькнула женская фигура... Я усиленно устремил взор в темноту - я притаил дыхание. Что это? Шаги ли мне слышатся - или это опять стучит мое сердце? "Кто здесь?" пролепетал я едва внятно. Что это опять? подавленный ли смех?., или шорох в листьях... или вздох над самым ухом? Мне стало страшно... "Кто здесь?" повторил я еще тише.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска; звезда покатилась. "Зинаида?" - хотел спросить я, но звук замер у меня на губах. И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в средине ночи... Даже кузнечики перестали трещать в деревьях - только окошко где-то звякнуло. Я постоял, постоял и вернулся в свою комнату, к своей простывшей постели. Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на свидание - и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.