- Ты скажи мне, по чистой совести, любишь ли ты меня или нет? Вот что я желаю знать наконец!
- Ах, какой же вы, Иван Афанасьич... Ну, да, разумеется.
- А коли любишь, как же это ты ко мне вчера не зашла? Некогда было? Ну, прислала бы узнать, что, дескать, не болен ли я, что меня нету? А тебе и горюшка мало. Я хоть там, пожалуй, умирай себе, ты и не пожалеешь.
- Эх, Иван Афанасьич, не все ж про одно думать; работать надобно.
- Оно, конечно,- возразил Петушков,- а все-таки... И над старшими смеяться не следует... Нехорошо. Притом не мешает в известных случаях... А где же моя трубка?
- Вот ваша трубка. Петушков начал курить.
VII
Несколько дней протекло снова, по-видимому, довольно мирно. Но гроза приближалась. Петушков мучился, ревновал, не спускал глаз с Василисы, тревожно наблюдал за ней, надоедал ей страшно. Вот, однажды вечером, Василиса оделась тщательнее обыкновенного и, улучив удобное мгновенье, отправилась куда-то в гости. Наступила ночь: она не возвращалась. Петушков на заре пришел к себе на квартиру и в восьмом часу утра побежал в булочную... Василиса не приходила. С невыразимым замираньем сердца ожидал он ее до самого обеда... за стол сели без нее...
- Куда это она запропастилась? - равнодушно проговорила Прасковья Ивановна.
- Вы ее балуете, вы ее просто совершенно избалуете!- с отчаянием повторял Петушков.