- Что ты говоришь? - перебила его матушка.
- Сонное мечтание, - повторял он. - Я ведь сновидец!
- Ты?
- Я! А вы не знали? - Харлов вздохнул. - Ну, вот... Прилег я как-то, сударыня, неделю тому назад с лишком, под самые заговены к Петрову посту; прилег я после обеда отдохнуть маленько, ну и заснул! И вижу, будто в комнату ко мне вбег вороной жеребенок. И стал тот жеребенок играть и зубы скалить. Как жук вороной жеребенок.
Харлов умолк.
- Ну? - промолвила матушка. - И как обернется вдруг этот самый жеребенок, да как лягнет меня в левый локоть, в самый как есть поджилок! Я проснулся - ан рука не действует и нота левая тоже. Ну, думаю, паралич; однако поразмялся и снова вошел в действие; только мурашки долго по суставцам бегали и теперь еще бегают. Как разожму ладонь, так и забегают.
- Да ты, Мартын Петрович, как-нибудь руку перележал.
- Нет, сударыня; не то вы изволите говорить! Это мне предостережение... К смерти моей, значит.
- Ну вот еще! - начала было матушка.
- Предостережение! Готовься, мол, человече! И потому я, сударыня, вот что имею доложить вам, нимало не медля. Не желая, - закричал вдруг Харлов, чтоб та самая смерть меня, раба божия, врасплох застала, положил я так-то в уме своем: разделить мне теперь же, при жизни, имение мое между двумя моими дочерьми, Анной и Евлампией, как мне господь бог на душу пошлет. - Мартын Петрович остановился, охнул и прибавил: - Нимало не медля.