- Не мешай! - свирепо вскинулся он на нее.
- А ты - не смей! - промолвила она, - и синие ее глаза грозно сверкнули из-под надвинутых бровей. - Отец свой дом разоряет. Его добро.
- Врешь: наше!
- Ты говоришь: наше; а я говорю: его. Слеткин зашипел от злобы; Евлампия так и уперлась ему в лицо глазами.
- А, здорово! здорово, дочка любезная! - загремел сверху Харлов. Здорово, Евлампия Мартыновна! Как живешь-можешь со своим приятелем? Хорошо ли целуетесь, милуетесь?
- Отец! - послышался звучный голос Евлампии.
- Что, дочка? - отвечал Харлов и пододвинулся к самому краю стены. На лице его, сколько я мог разобрать, появилась странная усмешка - светлая, веселая и именно потому особенно страшная, недобрая усмешка... Много лет спустя я видел такую же точно усмешку на лице одного к смерти приговоренного.
- Перестань, отец; сойди (Евлампия не говорила ему "батюшка"). Мы виноваты; все тебе возвратим. Сойди.
- А ты что за нас распоряжаешься? - вмешался Слеткин. Евлампия только пуще брови нахмурила.
- Я свою часть тебе возвращу - все отдам. Перстаиь, сойди, отец! Прости нас; прости меня. Харлов все продолжал усмехаться.