- Что ж, хорош кабинет? - спросил меня Харлов.
- Очень хорош.
- Ты посмотри, вон у меня голландский хомут висит, - продолжал Харлов, снова впадая в "тыкание". - Чудесный хомут! У жида выменял. Ты погляди-ка!
- Хомут хороший.
- Самый хозяйственный! Да ты понюхай... какова кожа!
Я понюхал хомут. От него несло прелой ворванью - и больше ничего.
- Ну, присядьте - вон там на стульчике, будьте гости, - промолвил Харлов, а сам опустился на диван и словно задремал, закрыл глаза, засопел даже. Я молча глядел на него и не мог довольно надивиться: гора - да и полно! Он вдруг встрепенулся.
- Анна! - закричал он, и при этом его громадный живот приподнялся и опал, как волна на море, - что ж ты? Поворачивайся! Аль не слыхала?
- Все готово, батюшка, пожалуйте, - раздался голос его дочери.
Я внутренне подивился быстроте, с которой исполнялись повеления Мартына Петровича, и отправился за ним в гостиную, где на столе, покрытом красной скатертью с белыми разводами, уже была приготовлена закуска: творог, сливки, пшеничный хлеб, даже толченый сахар с имбирем. Пока я управлялся с творогом, Мартын Петрович, ласково пробурчав: "Кушай, дружок, кушай, голубчик, не брезгай нашей деревенской снедью", - опять присел в углу и опять словно задремал. Предо мной, неподвижно, с опущенными глазами, стояла Анна Мартыновна, а в окно я мог видеть, как ее муж проваживал по двору моего клеппера, собственными руками перетирая цепочку трензеля.