Кузовкин. А ласкова-то как, Ваня?
Иванов. Да — она не то, что он.
Кузовкин. А чем же он дурен? Ты, Ваня, рассуди: он человек важный, привык, знаешь, эдак себя держать. Он бы и рад, да ты понимаешь: нельзя. Оно у них так там требуется. А заметил ли ты, Ваня, какие у ней глаза?
Иванов. Нет, не заметил, Василий Семеныч.
Кузовкин. Я, брат, тебе после этого удивляюсь, — ей-богу. Это нехорошо, Ваня, право нехорошо.
Иванов. Может быть; что ж, я не говорю… А вот дворецкий идет.
Кузовкин (понизив голос). Ну что ж, что идет. Мы ничего.
(Входит Трембинский с Петром. Петр несет завтрак на подносе.)
Трембинский (выдвигая стол на средину сцены). Вот здесь поставь, да не разбей смотри. (Петр ставит поднос и развертывает скатерть. Трембинский отнимает ее у него.) Подай… Это я сам, а ты за вином ступай. (Петр уходит. Трембинский накрывает стол и сбоку поглядывает на Кузовкина.) Эка, подумаешь, иные люди — точно в сорочке родятся. Наш брат бьется, как рыба о лед, из-за куска хлеба, а им всё достается даром. Где после этого, позвольте спросить, справедливость на свете? Удивительное, право, дело!
Кузовкин (осторожно прикасается плеча Трембинского. Трембинский глядит на него с удивлением). Об стену… замарались…