«Решенное дело! — подумал я. — Съезжу сам; а спать можно и в дороге — благо тарантас покойный».
— Привел! — воскликнул четверть часа спустя Ермолай, вваливаясь в избу. Вслед за ним вошел рослый мужик в белой рубахе, синих портах и лаптях, белобрысый, подслеповатый, с рыжей бородкой клинушком, длинным пухлым носом и разинутым ртом. Он, точно, смотрел «простецом».
— Вот извольте, — промолвил Ермолай, — лошади у него есть, и он согласен.
— То ись, значит, я… — заговорил мужик сиповатым голосом и с запинкой, встряхивая свои жидкие волосы и перебирая пальцами околыш шапки, которую держал в руках. — Я, значит…
— Как тебя зовут? — спросил я.
Мужик потупился и словно задумался.
— Как меня зовут-то?
— Да; как твое имя?
— А имя мне будет — Филофей.
— Ну, вот что, братец Филофей; у тебя, я слышал, есть лошади. Приведи-ка сюда тройку, мы их заложим в мой тарантас, — он у меня легкий, — и свези ты меня в Тулу. Теперь ночь лунная, светло и ехать прохладно. Дорога у вас тут какова?