— Я к вам, Прасковья Ивановна, более насчет… — проговорил, наконец, Иван Афанасьич — и замолк. Судороги подергивали его губы.
— Милости просим, батюшка, — отвечала Прасковья Ивановна нараспев и с поклоном. — Всякому гостю рады.
Петушков немного приободрился.
— Я давно, знаете, желал иметь удовольствие с вами познакомиться, Прасковья Ивановна.
— Много благодарны, Иван Афанасьич.
Настало молчанье. Прасковья Ивановна утирала себе лицо пестрым платком; Иван Афанасьич с большим вниманием глядел куда-то вбок. Обоим было довольно неловко. Впрочем, в купеческом и мещанском быту, где даже старинные приятели не сходятся без особенных угловатых ужимок, некоторая напряженность в обращении гостей и хозяина не только не кажется никому странной, но, напротив, почитается совершенно приличной и необходимой, в особенности при первом свиданье. Прасковье Ивановне понравился Петушков. Он держал себя чинно и добропорядочно, и притом всё же был человек не бесчиновный!
— Я, матушка Прасковья Ивановна, очень люблю ваши булки, — сказал он ей.
— Тэк-с, тэк-с.
— Очень хороши, знаете, очень даже.
— Кушайте, батюшка, на здоровье, кушайте. С нашим удовольствием.