— Вы точно его не знаете? не встречались с ним?
— Ни разу.
— Он почти всё это время провел за границей. Впрочем, он теперь здесь… Вот и вся моя история, — прибавила она, — вы видите, в ней нет ничего таинственного, ничего особенного.
— А Сорренто? — робко прервал я.
— Я с ним познакомилась в Сорренто, — медленно возразила она и задумалась.
Мы оба умолкли. Странное смущение овладело мною. Я сидел подле нее, подле той женщины, чей образ так часто носился в мечтах моих, так мучительно волновал и раздражал меня, — я сидел подле нее и чувствовал холод и тяжесть на сердце. Я знал, что ничего не выйдет из этой встречи, что между ею и мною была бездна, что мы, расставшись, разойдемся навсегда. Протянув голову и уронив обе руки на колени, сидела она равнодушно и небрежно. Знаю я эту небрежность неизлечимого горя, знаю равнодушие безвозвратного несчастья! Маски четами проходили мимо нас; звуки «однообразного и безумного» вальса* то глухо отдавались в отдаленье, то приносились резкими взрывами; тяжело и печально волновала меня веселая бальная музыка. «Неужели, — думал я, — эта женщина — та самая, которая явилась мне некогда в окне того далекого деревенского домика во всем блеске торжествующей красоты?..» И между тем время, казалось, не коснулось ее. Нижняя часть ее лица, не скрытая кружевами маски, была почти младенчески нежна; но от нее веяло холодом, как от статуи… Возвратилась Галатея на свой пьедестал, и уже не сойти с него более. Вдруг она выпрямилась, заглянула в другую комнату и встала.
— Дайте мне руку, — сказала она мне, — пойдемте скорей, скорей.
Мы вернулись в залу. Она шла так быстро, что я едва за ней поспевал. У одной колонны она остановилась.
— Подождемте здесь, — прошептала она.
— Вы кого-нибудь ищете, — начал было я…