Когда Борис Андреич приехал к Степану Петровичу, у него, против обыкновения, не было ни одного гостя и сам он не прохаживался по комнате, а сидел в вольтеровских креслах: ему нездоровилось. Он совсем переставал говорить, когда это с ним случалось, и потому, ласково кивнув головой вошедшему Вязовнину, показал ему сперва на стол с закуской, а потом на Верочку и закрыл глаза. Вязовнину только того и нужно было: он подсел к Верочке и вступил с нею в разговор вполголоса. Речь зашла о здоровии Степана Петровича.
— Мне всегда страшно, — говорила шёпотом Верочка, — когда ему неможется. Ведь он такой: не пожалуется, не попросит ничего; слова от него не добьешься. Болен будет — не скажет.
— А вы его очень любите? — спросил ее Вязовнин.
— Кого? папеньку? Да больше всех на свете. Сохрани бог, если что с ним случится! Я, кажется, умру.
— Стало быть, вам бы невозможно было с ним расстаться?
— Расстаться? Для чего же расстаться?
Борис Андреич поглядел ей в лицо.
— Девушке нельзя век жить в родительском доме.
— А! вот вы на какой счет говорите… Ну, в этом случае я покойна… Кто меня возьмет?
«Я!» — чуть было не сказал Борис Андреич, но удержался.