— Я родом из Малороссии, — отвечала она и принялась петь «Гомин-гомин…»
Сначала она выговаривала слова равнодушно, но заунывно-страстный, родной напев расшевелил понемногу ее самое, щеки ее покраснели, взор заблистал, голос зазвучал горячо. Она кончила.
— Боже мой! как ты это хорошо спела, — проговорила Надежда Алексеевна, склонясь над клавишами. — Как жаль, что брата здесь не было!
Марья Павловна тотчас опустила глаза и усмехнулась своей обычной, горькой усмешкой.
— А надо бы еще что-нибудь, — заметил Ипатов.
— Да, если б вы были так добры, — прибавил Владимир Сергеич.
— Извините меня, я больше петь сегодня не буду, — промолвила Марья Павловна и вышла вон из комнаты.
Надежда Алексеевна посмотрела ей вслед, сперва задумалась, потом улыбнулась, принялась наигрывать одним пальцем «Хлопец сее жито», потом вдруг заиграла блестящую польку и, не кончив ее, взяла громкий аккорд, захлопнула крышку фортепьян и встала.
— Жаль, что не с кем потанцевать, — воскликнула она, — вот бы кстати!
Владимир Сергеич подошел к ней.