— Я вовсе не робею, Василий Иванович. Вы думали запугать меня, Василий Иванович. Вот, дескать, я его пугну, он и струсит, он на всё тотчас и согласится… Нет, Василий Иванович, я такой же дворянин, как и вы, хотя воспитания столичного не получил действительно, и запугать вам меня не удастся, извините.
— Очень хорошо, — возразил Василий, — где же ваша шпага?
— Ерошка! — закричал Павел Афанасьевич. Вошел человек.
— Достань мне шпагу — там, ты знаешь, на чердаке… поскорей…
Ерошка вышел. Павел Афанасьевич вдруг чрезвычайно побледнел, торопливо снял шлафрок, надел кафтан рыжего цвета с стразовыми большими пуговицами… намотал на шею галстух… Василий глядел на него и перебирал пальцами правой руки.
— Так что ж? драться нам, Павел Афанасьевич?
— Драться так драться, — возразил Рогачев и торопливо застегнул камзол.
— Эй, Павел Афанасьевич, послушайтесь моего совета: женись… что тебе… А я, поверь мне…
— Нет, Василий Иванович, — перебил его Рогачев. — Вы меня, я знаю, либо убьете, либо изувечите; но чести своей я терять не намерен, умирать так умирать.
Ерошка вошел и трепетно подал Рогачеву старенькую шпажонку в кожаных, истресканных ножнах. В то время все дворяне носили шпаги при пудре*; но степные помещики пудрились раза два в год. Ерошка отошел к дверям и заплакал. Павел Афанасьевич вытолкал его вон из комнаты.