Наталья посмотрела на мать свою.
— Ведь он уехал… твой предмет. Ты не знаешь, отчего он так скоро собрался?
— Маменька! — заговорила Наталья тихим голосом, — даю вам слово, что, если вы сами не будете упоминать о нем, от меня вы никогда ничего не услышите.
— Стало быть, ты сознаешься, что была виновата передо мною?
Наталья опустила голову и повторила:
— Вы от меня никогда ничего не услышите.
— Ну, смотри же! — возразила с улыбкой Дарья Михайловна. — Я тебе верю. А третьего дня, помнишь ли ты, как… Ну, не буду. Кончено, решено и похоронено. Не правда ли? Вот я опять тебя узнаю́; а то я совсем было втупик пришла. Ну, поцелуй же меня, моя умница!..
Наталья поднесла руку Дарьи Михайловны к своим губам, а Дарья Михайловна поцеловала ее в наклоненную голову.
— Слушайся всегда моих советов, не забывай, что ты Ласунская и моя дочь, — прибавила она, — и ты будешь счастлива. А теперь ступай.
Наталья вышла молча. Дарья Михайловна поглядела ей вслед и подумала: «Она в меня — тоже будет увлекаться: mais elle aura moins d’abandon»[61]. И Дарья Михайловна погрузилась в воспоминания о прошедшем… о давно прошедшем…