— Да, право же, Мартын Петрович!
Харлов опять понурился — и мне показалось, что его потемневшие, как бы землей перекрытые щеки слегка покраснели.
— Право, приезжайте, — продолжал я. — Что вам тут сидеть-то? Себя мучить?
— Как так мучить, — промолвил он с расстановкой.
— Да так же — мучить? — повторил я.
Харлов замолчал и словно в думу погрузился.
Ободренный этим молчаньем, я решился быть откровенным, действовать прямо, начистоту. (Не забудьте — мне было всего пятнадцать лет.)
— Мартын Петрович! — начал я, усаживаясь возле него. — Я ведь всё знаю, решительно всё! Я знаю, как ваш зять с вами поступает — конечно, с согласия ваших дочерей. И теперь вы в таком положении… Но зачем же унывать?
Харлов всё молчал и только удочку уронил, а я-то — каким умницей, каким философом я себя чувствовал!
— Конечно, — заговорил я снова, — вы поступили неосторожно, что всё отдали вашим дочерям. Это было очень великодушно с вашей стороны — и я вас упрекать не стану. В наше время это слишком редкая черта! Но если ваши дочери так неблагодарны, то вам следует оказать презрение… именно презрение… и не тосковать…