— Вот нам бы здесь, в нашей губернии, такого Михаила!
— А что? Вы разве чем недовольны?
Калломейцев наморщил нос.
— Да всё это земство! Это земство! К чему оно? Только ослабляет администрацию и возбуждает… лишние мысли (Калломейцев поболтал в воздухе обнаженной левой рукой, освобожденной от давления перчатки)… и несбыточные надежды (Калломейцев подул себе на руку). Я говорил об этом в Петербурге… mais, bah![11] Ветер не туда тянет. Даже супруг ваш… представьте! Впрочем он известный либерал!
Сипягина выпрямилась на диванчике.
— Как? И вы, мсьё Калломейцев, вы делаете оппозицию правительству?
— Я? Оппозицию? Никогда! Ни за что! Mais j’ai mon franc parler[12]. Я иногда критикую, но покоряюсь всегда!
— А я так напротив: не критикую — и не покоряюсь.
— Ah! mais c’est un mot![13] Я, если позволите, сообщу ваше замечание моему другу — Ladislas, vous savez[14], он собирается написать роман из большого света и уже прочел мне несколько глав. Это будет прелесть! Nous aurons enfin le grand monde russe peint par lui-même[15].
— Где это появится?