Калломейцев тут наконец не выдержал.
— Вот вы были в Англии, — начал он, — и, вероятно, наблюдали тамошние нравы. Позвольте спросить, признаете ли вы их достойными подражания?
— Иное — да, иное — нет.
— Коротко — и не ясно, — заметил Калломейцев, стараясь не обращать внимания на знаки, которые делал ему Сипягин. — Но вот вы сегодня говорили о дворянах… Вы, конечно, имели случай изучать на месте то, что в Англии — называется landed gentry?
— Нет, я этого случая не имел, я вращался совсем в другой сфере, но понятие об этих господах себе составил.
— И что ж? Вы полагаете, что такое landed gentry у нас невозможно? И что, во всяком случае, не следует этого желать?
— Во-первых, я точно полагаю, что оно невозможно; а во-вторых — и желать-то этого не стоит.
— Почему же-с так-с? — проговорил Калломейцев. — Эти два «слово-ер» должны были служить к тому, чтобы успокоить Сипягина, который очень волновался и даже ерзал на своем стуле.
— А потому, что лет через двадцать — тридцать вашей landed gentry и без того не будет.
— Но позвольте-с; почему же-с так-с?