— Да… Вы правы. В странности на этот раз виновата я. Только я не нашла другого средства, чтобы возбудить в вас чувство… как бы это сказать? — чувство…
— Говорите прямо, Валентина Михайловна; не стесняйтесь, не бойтесь оскорбить меня.
— Чувство… приличия.
Валентина Михайловна умолкла; один легкий стук ее пальцев по спинке стула слышался по комнате.
— В чем же вы находите, что я не соблюла приличия? — спросила Марианна.
Валентина Михайловна пожала плечами.
— Ma chere, vous n'etes plus um enfant — и вы меня очень хорошо понимаете. Неужели вы полагаете, что ваши поступки могли остаться тайной для меня, для Анны Захаровны, для всего дома наконец? Впрочем, вы и не слишком заботились о том, чтоб они остались тайной. Вы просто бравировали. Один Борис Андреич, может быть, не обратил на них внимания… Он занят другими, более интересными и важными делами. Но, кроме его, всем известно ваше поведение, всем!
Марианна все более и более бледнела.
— Я бы приносила вас, Валентина Михайловна, выразиться определительнее. Чем вы, собственно, недовольны?
«L'insolente!» — подумала Сипягина — однако еще удержалась.