— Это я, — отвечал он на ее вопрос: кто там? — Можешь ты ко мне выйти?
— Погоди… сейчас.
Она вышла — и ахнула. В первую минуту она его не узнала. На нем был истасканный желтоватый нанковый кафтан с крошечными пуговками и высокой тальей; волосы он причесал по-русски — с прямым пробором; шею повязал синим платочком; в руке держал картуз с изломанным козырьком; на ногах у него были нечищеные выростковые сапоги.
— Господи! — воскликнула Марианна, — какой ты… некрасивый! — и тут же быстро обняла его и еще быстрей поцеловала. — Да зачем же ты так оделся? Ты смотришь каким-то плохим городским мещанином… или разносчиком… или отставным дворовым. Отчего этот кафтан, а не поддевка или просто крестьянский армяк?
— То-то и есть, — начал Нежданов, который в своем костюме действительно смахивал на мелкого прасола из мещан — и сам это чувствовал и в душе досадовал и смущался; он до того смущался, что все потрогивал себя по груди растопыренными пальцами обеих рук, словно обчищался… — В поддевке или в армяке меня бы сейчас узнали, по уверению Павла; а эта одежа — по его словам… словно я другой отроду и не нашивал! Что не очень лестно для моего самолюбия, замечу в скобках.
— Разве ты хочешь сейчас идти… начинать? — с живостью спросила Марианна.
— Да; я попытаюсь; хотя… по-настоящему…
— Счастливец! — перебила Марианна.
— Этот Павел какой-то удивительный, — продолжал Нежданов. — Все-то он знает, так тебя глазами насквозь и нижет; а то вдруг такое скорчит лицо, словно он ото всего в стороне и ни во что не мешается! Сам услуживает, а сам все подсмеивается. Книжки мне принес от Маркелова; он и его знает и Сергеем Михайловичем величает. А за Соломина и в огонь и в воду готов.
— И Татьяна тоже, — промолвила Марианна. — Отчего это ему люди так преданы?